Глава 2. Стирание личной истории

Вторник, 22 декабря 1960  Thursday, December 22, 1960
 Дон Хуан сидел на земле возле двери своего дома, прислонясь к стене. Перевернув деревянный ящик из-под молочных бутылок, он предложил мне присесть и чувствовать себя как дома. Я привез с собой блок сигарет. Вытащив несколько пачек, я предложил их дону Хуану. Он сказал, что не курит, но подарок принял. Мы поговорили о том, что ночи в пустыне стоят холодные, и еще о разных мелочах.  Don Juan was sitting on the floor, by the door of his house, with his back against the wall. He turned over a wooden milk crate and asked me to sit down and make myself at home. I offered him some cigarettes. I had brought a carton of them. He said he did not smoke but he accepted the gift. We talked about the coldness of the desert nights and other ordinary topics of conversation.
 Я спросил, не нарушает ли мое появление его привычный распорядок. Он взглянул на меня, слегка нахмурившись, и ответил, что у него нет никаких распорядков и что если мне хочется, я могу провести у него хоть целый день.  I asked him if I was interfering with his normal routine. He looked at me with a sort of frown and said he had no routines, and that I could stay with him all afternoon if I wanted to.
 Я заранее заготовил несколько опросных генеалогических карт, которые собирался заполнить со слов дона Хуана. Кроме того, порывшись в литературе по этнографии, я составил обширный перечень особенностей культуры местных индейцев. Я собирался просмотреть его с доном Хуаном и отметить то, что покажется ему знакомым.  I had prepared some genealogy and kinship charts that I wanted to fill out with his help. I had also compiled, from the ethnographic literature, a long list of culture traits that were purported to belong to the Indians of the area. I wanted to go through the list with him and mark all the items that were familiar to him.

 Начал я с генеалогии.Как звали твоего отца? – спросил я.

– Я звал его «папа», – ответил дон Хуан совершенно серьезно.

 I began with the kinship charts.»What did you call your father?» I asked.

«I called him Dad,» he said with a very serious face.

 С некоторым раздражением я подумал, что он не понял и надо ему втолковать.

Показав опросную карту, я разъяснил, что одна пустая графа там оставлена для имени и фамилии отца, другая – для имени и фамилии матери.

Потом я решил, что, наверное, следовало начать с матери, и спросил:

 I felt a little bit annoyed, but I proceeded on the assumption that he had not understood.

I showed him the chart and explained that one space was for the father and another space was for the mother. I gave as an example the different words used in English and in Spanish for father and mother.

I thought that perhaps I should have taken mother first.

 Как звали твою мать?– Я звал ее «мама», – ответил он с обезоруживающей наивностью.

Сдерживаясь и стараясь быть вежливым, я сформулировал вопрос иначе:

– А как ее звали другие? Как вообще к ней обращались?

С глуповатой улыбкой старик взглянул на меня и почесал за ухом:

– Ага… Вот тут ты меня поймал. Надо подумать…

 «What did you call your mother?» I asked.»I called her Mom,» he replied in a naive tone.

«I mean what other words did you use to call your father and mother? How did you call them?»

I said, trying to be patient and polite.

He scratched his head and looked at me with a stupid expression.

«Golly!» he said. «You got me there. Let me think.»

 После минутного замешательства он, казалось, что-то вспомнил.Я приготовился записывать. С глубокомысленным видом дон Хуан произнес:

– Другие? Другие обращались к ней так: «Эй, послушай-ка!»

Я невольно рассмеялся. Все это выглядело действительно комично, и я не мог понять, то ли передо мной хитрый старый индеец, который намеренно морочит мне голову, то ли и вправду простодушный дурачок. Набравшись терпения, я постарался разъяснить ему, что этот вопрос – весьма серьезен и что заполнение опросных карт является очень важным моментом в моей работе. Я приложил максимум стараний к тому, чтобы он понял идею генеалогии и личной истории. Закончив, я спросил:

 After a moment’s hesitation he seemed to remember something and I got ready to write.»Well,» he said, as if he were involved in serious thought,

«how else did I call them? I called them Hey, hey, Dad! Hey, hey, Mom!»

I laughed against my desire. His expression was truly comical and at that moment I did not know whether he was a preposterous old man pulling my leg or whether he was really a simpleton. Using all the patience I had, I explained to him that these were very serious questions and that it was very important for my work to fill out the forms. I tried to make him understand the idea of a genealogy and personal history.

 – Так можешь ты назвать мне имена своих родителей?

Он взглянул на меня. Взгляд его был ясным и добрым.

– Ты зря тратишь время. Давай не будем заниматься ерундой.

Я не нашелся что сказать. Только что я разговаривал с растерявшимся глуповатым индейцем, который озадаченно чесал в затылке, и вот, спустя какое-то мгновение, роли переменились: теперь уже я сам чувствовал себя дураком, а он смотрел на меня совершенно неописуемым взглядом. В его взгляде не было ни раздражения, ни презрения, ни торжества или самодовольства, а лишь ясность, проникновенность и доброта.

«What were the names of your father and mother?» I asked.

He looked at me with clear kind eyes.

«Don’t waste your time with that crap,» he said softly but with unsuspected force.

I did not know what to say; it was as if someone else had uttered those words. A moment before, he had been a fumbling stupid Indian scratching his head, and then, in an instant he had reversed the roles; I was the stupid one, and he was staring at me with an indescribable look that was not a look of arrogance, or defiance, or hatred, or contempt. His eyes were kind and clear and penetrating.

 – У меня нет личной истории, – сказал дон Хуан после продолжительной паузы. – В один прекрасный день я обнаружил, что в ней нет никакой нужды, и разом избавился от нее. Так же, как от привычки выпивать.Я ничего не понял. У меня возникло ощущение смутной тревоги. Я напомнил ему, что он сам разрешил мне задавать вопросы. Он опять сказал, что против вопросов не возражает.  I did not quite understand what he meant by that. I suddenly felt ill at ease, threatened. I reminded him that he had assured me that it was all right to ask him questions. He reiterated that he did not mind at all.

 – Но личной истории у меня больше нет, – сказал он и испытующе взглянул на меня. – Когда она стала лишней, я от нее избавился.Я уставился на него, пытаясь вникнуть в скрытый смысл его слов.

– Но как можно избавиться от личной истории?

– Сначала нужно этого захотеть, а потом, действуя последовательно и гармонично, в конце концов просто отсечь ее.

– Но зачем?! – воскликнул я.

 «I don’t have personal history any more,» he said and looked at me probingly. «I dropped it one day when I felt it was no longer necessary.»I stared at him, trying to detect the hidden meanings of his words.

«How can one drop one’s personal history?» I asked in an argumentative mood.

«One must first have the desire to drop it,» he said. «And then one must proceed harmoniously to chop it off, little by little.»

«Why should anyone have such a desire?» I exclaimed.

 Моя личная история была мне ужасно дорога. Я совершенно искренне чувствовал, что без глубоких семейных корней в моей жизни не было бы ни преемственности, ни цели.– Нельзя ли уточнить, что имеется в виду, когда ты говоришь «избавиться от личной истории»? – спросил я.

– Уничтожить ее. Стереть – вот что, – жестко ответил дон Хуан.

– Ну ладно. Возьмем, например, тебя. Ты – яки. Как можно это стереть? Ведь ты не можешь этого изменить.

– Я – яки? – с улыбкой спросил он. – С чего ты взял?

 I had a terribly strong attachment to my personal history. My family roots were deep. I honestly felt that without them my life had no continuity or purpose.»Perhaps you should tell me what you mean by dropping one’s personal history,» I said.

«To do away with it, that’s what I mean,» he replied cuttingly.

I insisted that I must not have understood the proposition.

«Take you for instance,» I said. «You are a Yaqui. You can’t change that.»

«Am I?» he asked, smiling. «How do you know that?»

 – Верно! – сказал я. – Я не могу этого знать наверняка, но сам-то ты знаешь, и это единственное, что имеет значение и что делает этот факт личной историей.Я почувствовал, что попал в точку. Но он ответил;

– То, что мне известно, – яки я или нет, еще не является личной историей. Личной историей становится лишь то, что знаю не только я, но и кто-нибудь другой. Что же касается моего происхождения, то уверяю тебя; никто не может сказать с уверенностью, что ему что-нибудь об этом известно.

 «True!» I said. «I can’t know that with certainty, at this point, but you know it and that is what counts. That’s what makes it personal history.»I felt I had driven a hard nail in.

«The fact that I know whether I am a Yaqui or not does not make it personal history,» he replied. «Only when someone else knows that does it become personal history. And I assure you that no one will ever know that for sure.»

 Я торопливо записывал за ним все, что он говорил. Затем, прекратив писать, взглянул на него. Я никак не мог понять, с кем имею дело. В уме промелькнул весь набор впечатлений, которые он на меня производил: таинственный жуткий взгляд, с которого началось наше знакомство, обаяние его утверждений о том, что все в мире соглашается с ним, его остроумие, собранность и динамичность, и тут же – выражение полнейшей тупости на лице, когда я спросил о родителях, а сразу после этого – совершенно неожиданная сила его ответов, которыми он поставил меня на место.– Ты недоумеваешь, кто же я такой? – спросил он, словно читая мои мысли. – Тебе никогда не узнать, кто я и что из себя представляю. Потому что у меня нет личной истории.  I had written down what he had said in a clumsy way. I stopped writing and looked at him. I could not figure him out. I mentally ran through my impressions of him; the mysterious and unprecedented way he had looked at me during our first meeting, the charm with which he had claimed that he received agreement from everything around him, his annoying humor and his alertness, his look of bona fide stupidity when I asked about his father and mother, and then the unsuspected force of his statements which had snapped me apart.»You don’t know what I am, do you?» he said as if he were reading my thoughts. «You will never know who or what I am, because I don’t have a personal history.»
 Он спросил, есть ли у меня отец. Я ответил, что есть. Дон Хуан сказал, что мой отец – пример того, о чем идет речь. Он велел вспомнить, что думает обо мне отец, а потом сказал.– Отец знает о тебе все. Поэтому ты для него – как раскрытая книга. Он знает, кто ты такой, что из себя представляешь и чего стоишь. И нет на земле силы, которая могла бы заставить его изменить свое отношение к тебе.  He asked me if I had a father. I told him I did. He said that my father was an example of what he had in mind. He urged me to remember what my father thought of me.»Your father knows everything about you,» he said. «So he has you all figured out. He knows who you are and what you do, and there is no power on earth that can make him change his mind about you.»

 Дон Хуан сказал, что у каждого, кто меня знает, сформировался определенный образ моей личности. И любым своим действием я как бы подпитываю и еще больше фиксирую этот образ.

– Неужели тебе не ясно? – драматически сказал он. – Твоя личная история постоянно нуждается в том, чтобы ее сохраняли и обновляли. Поэтому ты рассказываешь своим друзьям и родственникам обо всем, что делаешь. А если бы у тебя не было личной истории, надобность в объяснениях тут же отпала бы. Твои действия не могли бы никого рассердить или разочаровать, а самое главное – ты не был бы связан ничьими мыслями.

 Don Juan said that everybody that knew me had an idea about me, and that I kept feeding that idea with everything I did.

«Don’t you see?» he asked dramatically. «You must renew your personal history by telling your parents, your relatives, and your friends everything you do. On the other hand, if you have no personal history, no explanations are needed; nobody is angry or disillusioned with your acts. And above all no one pins you down with their thoughts.»

 Неожиданно до меня дошло, что он имеет в виду. Я и раньше, можно сказать, знал это, но никогда не пытался это осознать. Свобода от личной истории казалась вещью довольно заманчивой, по крайней мере на интеллектуальном уровне. Но от нее веяло грозным и неуютным одиночеством. Я хотел было поделиться с ним своими ощущениями, но спохватился, поскольку во всей этой ситуации было что-то ужасно нелепое. Мне казалось, что просто смешно ввязываться в философский спор с невежественным старым индейцем, который в плане «интеллектуальной изощренности» явно уступает студенту университета. Однако он все же каким-то образом увел меня в сторону от первоначального намерения расспросить его о генеалогии. Чтобы вернуть разговор в нужное мне русло, я сказал:  Suddenly the idea became clear in my mind. I had almost known it myself, but I had never examined it. Not having personal history was indeed an appealing concept, at least on the intellectual level; it gave me, however, a sense of loneliness which I found threatening and distasteful. I wanted to discuss my feelings with him, but I kept myself in check; something was terribly incongruous in the situation at hand. I felt ridiculous trying to get into a philosophical argument with an old Indian who obviously did not have the «sophistication» of a university student. Somehow he had led me away from my original intention of asking him about his genealogy.

 – Почему мы вообще обо всем этом заговорили? Мне ведь, собственно, только нужно было заполнить опросную карту.– Как почему? – ответил он. – Мы заговорили об этом, потому что я сказал: задавать вопросы о прошлом – занятие совершенно никчемное.

Говорил он очень твердо. Я понял, что ничего не добьюсь, и решил изменить тактику.

– Освобождение от личной истории присуще всем индейцам яки? – спросил я.

– Оно присуще мне.

– А как ты этому научился?

– Жизнь научила.

– Тебя учил отец?

 «I don’t know how we ended up talking about this when all I wanted was some names for my charts,» I said, trying to steer the conversation back to the topic I wanted.»It’s terribly simple,» he said. «The way we ended up talking about it was because I said that to ask questions about one’s past is a bunch of crap.»

His tone was firm. I felt there was no way to make him budge, so I changed my tactics.

«Is this idea of not having personal history something that the Yaquis do?» I asked.

«It’s something that I do.»

«Where did you learn it?»

«I learned it during the course of my life.»

«Did your father teach you that?»

 – Нет. Скажем так, я научился этому сам. И сегодня я открою тебе эту тайну, так что ты уедешь отсюда не с пустыми руками.Его голос перешел в торжественный шепот. Это актерство меня рассмешило. Я не мог не признать, что в этом он – большой мастер. Мне даже пришло в голову, что я имею дело с прирожденным артистом.  «No. Let’s say that I learned it by myself and now I am going to give you its secret, so you won’t go away empty-handed today.»He lowered his voice to a dramatic whisper. I laughed at his histrionics. I had to admit that he was stupendous at that. The thought crossed my mind that I was in the presence of a born actor.

 – Давай, – покровительственным тоном сказал дон Хуан, – Записывай. Ты ведь без этого жить не можешь.Я взглянул на него, и в моих глазах, должно быть, мелькнуло скрытое замешательство. Он хлопнул себя по ляжкам и с довольным видом рассмеялся.

– Всю личную историю следует стереть для того… – медленно, как бы диктуя, произнес он.

Я лихорадочно записывал

.– … чтобы освободиться от ограничений, которые накладывают на нас своими мыслями другие люди.

 «Write it down,» he said patronizingly. «Why not? You seem to be more comfortable writing.»I looked at him and my eyes must have betrayed my confusion. He slapped his thighs and laughed with great delight.

«It is best to erase all personal history,» he said slowly, as if giving me time to write it down in my clumsy way,

«because that would make us free from the encumbering thoughts of other people.»

Я не верил своим ушам. Он не мог этого сказать. Я был буквально подавлен, что, должно быть, отразилось на моем лице. Он не преминул этим воспользоваться.– Вот ты, например, – продолжал он. – В данный момент ты недоумеваешь, гадая, кто же я такой. Почему? Потому что я стер личную историю, постепенно окутав туманом свою личность и всю свою жизнь. И теперь никто не может с уверенностью сказать, кто я такой и что делаю.

– Но ты-то сам знаешь, разве не так? – вставил я.

– Я-то, будь уверен… тоже нет! – воскликнул он и затрясся от смеха

 I could not believe that he was actually saying that. I had a very confusing moment. He must have read in my face my inner turmoil and used it immediately.»Take yourself, for instance,» he went on saying. «Right now you don’t know whether you are coming or going. And that is so, because I have erased my personal history. I have, little by little, created a fog around me and my life. And now nobody knows for sure who I am or what I do.»

«But, you yourself know who you are, don’t you?» I interjected.

«You bet I … don’t,» he exclaimed and rolled on the floor, laughing at my surprised look.

 

 Прежде чем сказать «тоже нет» он выдержал довольно длинную паузу, и я был уверен, что он скажет «знаю». В его неожиданном ответе было что-то угрожающее, и я вновь почувствовал страх.– Это и есть та маленькая тайна, которую я намерен тебе сегодня открыть, – тихо произнес дон Хуан. – Никто не знает моей личной истории. Никому не известно, кто я такой и что делаю. Даже мне самому.  He had paused long enough to make me believe that he was going to say that he did know, as I was anticipating it. His subterfuge was very threatening to me. I actually became afraid.»That is the little secret I am going to give you today,» he said in a low voice. «Nobody knows my personal history. Nobody knows who I am or what I do. Not even I.»
 Прищурившись, он смотрел в пространство за моим правым плечом. Он сидел, скрестив ноги и выпрямившись, однако его тело казалось полностью расслабленным. В этот миг он был сама суровость: ни дать ни взять – могучий вождь, «краснокожий воин» из книг моего детства. Я поддался романтическому воображению и вдруг отчетливо ощутил противоречивость своего отношения к этому человеку: он очень меня притягивал и в то же время до смерти пугал.Так он сидел, глядя в пространство перед собой довольно долго.  He squinted his eyes. He was not looking at me but beyond me over my right shoulder. He was sitting cross-legged, his back was straight and yet he seemed to be so relaxed. At that moment he was the very picture of fierceness. I fancied him to be an Indian chief, a «red-skinned warrior» in the romantic frontier sagas of my childhood. My romanticism carried me away and the most insidious feeling of ambivalence enveloped me. I could sincerely say that I liked him a great deal and in the same breath I could say that I was deadly afraid of him.He maintained that strange stare for a long moment.
 – Откуда мне знать, кто я такой, если все это – я? – спросил он, движением головы указывая на все, что нас окружало: потом он взглянул на меня и улыбнулся.– Ты должен постепенно создать вокруг себя туман, шаг за шагом стирая все вокруг себя до тех пор, пока не останется ничего гарантированного, однозначного или очевидного. Сейчас твоя проблема в том, что ты слишком реален. Реальны все твои намерения и начинания, все твои действия, все твои настроения и побуждения. Но все не так однозначно и определенно, как ты привык считать. Тебе нужно взяться за стирание своей личности.  «How can I know who I am, when I am all this?» he said, sweeping the surroundings with a gesture of his head. Then he glanced at me and smiled.»Little by little you must create a fog around yourself; you must erase everything around you until nothing can be taken for granted, until nothing is any longer for sure, or real. Your problem now is that you’re too real. Your endeavors are too real; your moods are too real. Don’t take things so for granted. You must begin to erase yourself.»
 – Но зачем? – ошеломленно спросил я.До меня вдруг дошло, что он мне указывает, как себя вести. Сколько себя помню, я всегда терпеть не мог, когда кто-либо пытался учить меня жить. Сама мысль о том, что мне собираются указывать, что я должен делать, немедленно вызывала во мне защитную реакцию.  «What for?» I asked belligerently.It became clear to me then that he was prescribing behavior for me. All my life I had reached a breaking point when someone attempted to tell me what to do; the mere thought of being told what to do put me immediately on the defensive.
 – Ты говорил, что тебя интересует информация о растениях, – спокойно сказал он. – Ты что же, думаешь получить ее даром? Как это, по-твоему, называется? Мы ведь условились – ты задаешь вопросы, а я рассказываю тебе то, что знаю. Если тебя это не устраивает, то нам больше не о чем говорить.Меня раздражала его ужасная прямота, но я поневоле был вынужден признать, что он прав.  «You said that you wanted to learn about plants,» he said calmly. «Do you want to get something for nothing? What do you think this is? We agreed that you would ask me questions and I’d tell you what I know. If you don’t like it, there is nothing else we can say to each other.»His terrible directness made me feel peeved, and begrudgingly I conceded that he was right.

 – Скажем так: если ты хочешь изучать растения, то должен, кроме всего прочего, стереть свою личную историю.– Но каким образом? – спросил я.

– Начни с простого – никому не рассказывай о том, что в действительности делаешь. Потом расстанься со всеми, кто хорошо тебя знает. В итоге вокруг тебя постепенно возникнет туман.

– Но это же полный абсурд! – воскликнул я. – Почему меня никто не должен знать? Что в этом плохого?

 «Let’s put it this way then,» he went on. «If you want to learn about plants, since there is really nothing to say about them, you must, among other things, erase your personal history.»»How?» I asked.

«Begin with simple things, such as not revealing what you really do. Then you must leave everyone who knows you well. This way you’ll build up a fog around yourself.»

«But that’s absurd,» I protested. «Why shouldn’t people know me? What’s wrong with that?»

 – Плохо то, что те, кто хорошо тебя знают, воспринимают твою личность как вполне определенное явление. И как только с их стороны формируется такое к тебе отношение, ты уже не в силах разорвать путы их представлений о тебе. Мне же нравится полная свобода неизвестности. Никто не знает меня с полной определенностью, как, например, многие знают тебя.– Но в этом уже присутствует ложь.  «What’s wrong is that once they know you, you are an affair taken for granted and from that moment on you won’t be able to break the tie of their thoughts. I personally like the ultimate freedom of being unknown. No one knows me with steadfast certainty, the way people know you, for instance.»»But that would be lying.»

 – Ложь или правда – мне до этого дела нет, – жестко произнес он. – Ложь существует только для тех, у кого есть личная история.Я возразил, что мне не нравится намеренно мистифицировать людей или вводить их в заблуждение. Он ответил, что я и так ввожу в заблуждение всех, с кем имею дело.

Старик затронул больной вопрос. Я даже не спросил, что он имеет в виду или почему он решил, что я постоянно всех мистифицирую. Вместо этого я тут же пустился в объяснения – все мои родственники и друзья почему-то считают меня человеком ненадежным, и это причиняет мне боль, так как за всю жизнь я ни разу не солгал.

– Но ты всегда знал, как это делается, – заметил он. – Тебе не хватало одного – ты не знал, зачем следует лгать. Теперь знаешь.

 «I’m not concerned with lies or truths,» he said severely. «Lies are lies only if you have personal history.» I argued that I did not like to deliberately mystify people or mislead them. His reply was that I misled everybody anyway.

The old man had touched a sore spot in my life. I did not pause to ask him what he meant by that or how he knew that I mystified people all the time. I simply reacted to his statement, defending myself by means of an explanation. I said that I was painfully aware that my family and my friends believed I was unreliable, when in reality I had never told a lie in my life.

«You always knew how to lie,» he said. «The only thing that was missing was that you didn’t know why to do it. Now you do.»

Я запротестовал:

– Неужели ты не понимаешь – я сыт по горло тем, что меня считают ненадежным?

– Но ведь это так, – убежденно сказал он.

– Да нет же, черт возьми! – воскликнул я.

Вместо того, чтобы отнестись к этой моей вспышке серьезно, он захохотал как безумный. Я чувствовал, что ненавижу его. Но к сожалению, он снова был прав.

Угомонившись, он продолжил:

I protested.

«Don’t you see that I’m really sick and tired of people thinking that I’m unreliable?» I said.

«But you are unreliable,» he replied with conviction.»Damn it to hell, man, I am not!» I exclaimed.

My mood, instead of forcing him into seriousness, made him laugh hysterically. I really despised the old man for all his cockiness. Unfortunately he was right about me.

After a while I calmed down and he continued talking.

 – Если у человека нет личной истории, то все, что бы он ни сказал, ложью не будет. Твоя беда в том, что ты вынужден всем все объяснять, и в то же время ты хочешь сохранить ощущение свежести и новизны от того, что делаешь. Но оно исчезает после того, как ты рассказал кому-нибудь обо всем, что сделал, поэтому чтобы продлить его, тебе необходимо выдумывать.Я был ошеломлен таким оборотом нашей беседы, и старался как можно точнее все записывать. Для этого мне пришлось полностью сосредоточиться на его словах, оставив в стороне свои собственные возражения и возможный скрытый смысл того, о чем он говорил.  «When one does not have personal history,» he explained, «nothing that one says can be taken for a lie. Your trouble is that you have to explain everything to everybody, compulsively, and at the same time you want to keep the freshness, the newness of what you do. Well, since you can’t be excited after explaining everything you’ve done, you lie in order to keep on going.»I was truly bewildered by the scope of our conversation. I wrote down all the details of our exchange in the best way I could, concentrating on what he was saying rather than pausing to deliberate on my prejudices or on his meanings.

 – Отныне, – сказал он, – ты просто должен показывать людям то, что считаешь нужным, но никогда не говори, как достиг этого.– Но я не умею хранить тайны! – воскликнул я. – Поэтому то, что ты говоришь, для меня бесполезно.

– Ну так изменись! – резко бросил он, яростно сверкнув глазами.

Он напоминал странного дикого зверя, но в то же время был очень последователен и мыслил исключительно точно. Мое раздражение сменилось состоянием замешательства.

 «From now on,» he said, «you must simply show people whatever you care to show them, but without ever telling exactly how you’ve done it.»»I can’t keep secrets!» I exclaimed. «What you are saying is useless to me.»

«Then change!» he said cuttingly and with a fierce glint in his eyes.

He looked like a strange wild animal. And yet he was so coherent in his thoughts and so verbal. My annoyance gave way to a state of irritating confusion.

 – Видишь ли, – продолжал он, – наш выбор ограничен: либо мы принимаем, что все – реально и определенно, либо – нет. Если мы выбираем первое, то в конце концов смертельно устаем и от себя самих, и от всего, что нас окружает. Если же мы выбираем второе и стираем личную историю, то все вокруг нас погружается в туман. Это восхитительное и таинственное состояние, когда никто, даже ты сам, не знает, откуда выскочит кролик.Я возразил, что стирание личной истории лишь усугубит чувство неуверенности и незащищенности.  «You see,» he went on, «we only have two alternatives; we either take everything for sure and real, or we don’t. If we follow the first, we end up bored to death with ourselves and with the world. If we follow the second and erase personal history, we create a fog around us, a very exciting and mysterious state in which nobody knows where the rabbit will pop out, not even ourselves.»I contended that erasing personal history would only increase our sensation of insecurity.
 – Когда отсутствует какая бы то ни было определенность, мы все время начеку, мы постоянно готовы к прыжку, – сказал он. – Гораздо интереснее не знать, за каким кустом прячется кролик, чем вести себя так, словно тебе все давным-давно известно.Он замолчал и, кажется, целый час не говорил ни слова. Я не знал, что спросить. Наконец он встал и попросил подвезти его в соседний городок.  «When nothing is for sure we remain alert, perennially on our toes,» he said. «It is more exciting not to know which bush the rabbit is hiding behind than to behave as though we know everything.»He did not say another word for a very long time; perhaps an hour went by in complete silence. I did not know what to ask. Finally he got up and asked me to drive him to the nearby town.
 Почему-то от этой беседы я так устал, что хотелось спать. Он попросил меня остановить машину и сказал, что если мне нужно отдохнуть, я должен взобраться на плоскую вершину холма у дороги и полежать на ней ничком, головой на восток.В его голосе была настойчивость. Я не хотел спорить, а может, просто настолько устал, что был не в силах даже говорить. Взобравшись на холм, я сделал все так, как он сказал.  I did not know why but our conversation had drained me. I felt like going to sleep. He asked me to stop on the way and told me that if I wanted to relax, I had to climb to the flat top of a small hill on the side of the road and lie down on my stomach with my head towards the east.He seemed to have a feeling of urgency. I did not want to argue or perhaps I was too tired to even speak. I climbed the hill and did as he had prescribed.

 Я заснул всего на две-три минуты, но этого оказалось достаточно, чтобы мои силы полностью восстановились.

Мы доехали до центра городка, где он попросил его высадить.

– Возвращайся, – сказал он, выходя из машины. – Обязательно возвращайся.

 I slept only two or three minutes, but it was sufficient to have my energy renewed.

We drove to the center of town, where he told me to let him off.

«Come back,» he said as he stepped out of the car. «Be sure to come back.»

Книги Кастанеды — Путешествие в Икстлан — Глава 3. Отказ от чувства собственной важности