Глава 1

2 апреля 1968

Какое-то мгновение дон Хуан глядел на меня. Казалось, он совсем не удивился моему появлению, хотя со времени нашей последней встречи прошло уже более двух лет. Он положил руку мне на плечо, улыбнулся и сказал, что я изменился — потолстел и стал мягче.

Я привез ему экземпляр своей книги. Без предисловий я вынул ее из портфеля и вручил ему.

— Это книга о тебе, дон Хуан, — сказал я.

 April 2.1968

Don Juan looked at me for a moment and did not seem at all surprised to see me, even though it had been more than two years since I last visited him. He put his hand on my shoulder and smiled gently and said that I looked different, that I was getting fat and soft.

I had brought him a copy of my book. Without any preliminaries I took it out of my brief case and handed it to him.

«It’s a book about you, don Juan,» I said.

 Он пробежал большим пальцем по страницам, как пролистывают игральные карты, вскрывая новую колоду. Ему понравился зеленый цвет переплета и формат книги. Он погладил ее, повертел в руках и вернул мне. Я ощутил прилив гордости.

— Я хочу, чтобы ты оставил ее себе, — сказал я.

Дон Хуан молча засмеялся и покрутил головой.

— Лучше не надо, — сказал он и с широкой улыбкой добавил: — Ты же знаешь, на что в Мексике идет бумага.

He took it and flipped through the pages as if they were a deck of cards. He liked the green color on the dust jacket and the height of the book. He felt the cover with his palms, turned it around a couple of times, and then handed it back to me. I felt a great surge of pride.

«I want you to keep it,» I said.

He shook his head with a silent laugh.

«I better not,» he said, and then added with a broad «You know what we do with paper in Mexico.»

 Я засмеялся. Его ирония показалась мне забавной.

Мы сидели на скамейке в парке небольшого городка в Центральной Мексике. Я не мог заранее сообщить дону Хуану о своем приезде, но был уверен, что встречу его. Так и случилось.

 I laughed. I thought his touch of irony was beautiful.

We where sitting on a bench in the park of a small town in the mountainous area of central Mexico. I had absolutely no way of letting him know about my intention of paying him a visit, but I was certain I was going to find him, and I did.

 Когда я приехал сюда, дон Хуан был в горах, но ждать его мне пришлось недолго. Я встретил его на рынке, он стоял возле прилавка одного из своих приятелей.   I waited only a short while in that town before don Juan came down from the mountains and I found him at the market, at the stand of one of his friends.
 Дон Хуан нисколько не удивился и как бы между прочим сказал, что я появился как раз вовремя, чтобы отвезти его обратно в Сонору. Мы пошли в парк и сели на скамейку в ожидании его друга — индейца-масатека, у которого он гостил.  Don Juan told me, matter-of-factly, that I was there just in time to take him back to Sonora, and we sat in the park to wait for a friend of his, a Mazatec Indian with whom he lived.
 Мы прождали около трех часов, разговаривая о всяких мелочах. В конце дня, как раз перед приходом его друга, я рассказал о случае, очевидцем которого я был несколько дней назад.  We waited about three hours. We talked about different unimportant things, and toward the end of the day, right before his friend came, I related to him some events I had witnessed a few days before.
 По дороге сюда на окраине одного города у меня сломалась машина, и мне пришлось задержаться на три дня, пока ее ремонтировали. Напротив автомастерской был мотель, но окраины всегда действуют на меня угнетающе, и я снял номер в современном восьмиэтажном отеле в центре.  During my trip to see him my car broke down in the outskirts of a city and I had to stay in town for three days while it was being repaired. There was a motel across the street from the auto shop, but the outskirts of towns are always depressing for me, so I took lodgings in a modern eight-story hotel in the center of town.

 Посыльный сказал, что в отеле есть ресторан. Спустившись туда, я увидел, что часть столиков вынесена на свежий воздух под красивые кирпичные арки современной архитектуры на углу улицы. Было довольно прохладно, и некоторые столики стояли свободными. Однако я предпочел остаться в душном помещении, так как сквозь раскрытую входную дверь заметил мальчишек — чистильщиков обуви. Они сидели на бордюре перед рестораном, и я был уверен, что стоит мне выйти и занять один из наружных столиков, как они тут же начнут приставать со своими щетками.

Я сидел у окна и прекрасно видел мальчишек. Подошли двое молодых людей и сели за один из столиков. Мальчишки тут же окружили их, предлагая почистить обувь. Те отказались и, к моему удивлению, мальчишки не стали настаивать и молча уселись обратно на бордюр. Немного погодя встали и ушли трое мужчин в деловых костюмах. Мальчишки подбежали к их столику и стали жадно доедать объедки. Несколько секунд — и тарелки были чистыми. То же повторилось с объедками на остальных столиках.

 The bellboy told me that the hotel had a restaurant, and when I came down to eat I found that there were tables out on the sidewalk. It was a rather handsome arrangement set on the street corner under some low brick arches of modern lines. It was cool outside and there were empty tables, yet I preferred to sit in the stuffy indoors. I had noticed upon entering that a group of shoeshine boys were sitting on the curb in front of the restaurant, and I was certain they would have hounded me had I taken one of the outside tables.

From where I was seated I could see the group of boys through the glass window. A couple of young men took a table and the boys flocked around them, asking to shine their shoes. The young men refused and I was amazed to see that the boys did not insist and went back to sit on the curb. After a while three men in business suits got up and left and the boys ran to their table and began eating the leftovers; in a matter of seconds the plates were clean. The same thing happened with leftovers on all the other tables.

 Я заметил, что дети были весьма аккуратны. Если они проливали воду, то промокали ее своими фланельками для чистки обуви. Я также отметил тотальность поглощения ими объедков, — они съедали все вчистую, даже кубики льда, оставшиеся в стаканах, ломтики лимона из чая и кожуру от фруктов.  I noticed that the children were quite orderly; if they spilled water they sponged it up with their own shoeshine cloths. I also noticed the thoroughness of their scavenging procedures. They even ate the ice cubes left in the glasses of water and the lemon slices from the tea, peel and all. There was absolutely nothing that they wasted.
 За время, пока я жил в отеле, я обнаружил, что между детьми и хозяином ресторана существует нечто вроде соглашения. Детям было позволено околачиваться у заведения, подзарабатывать чисткой обуви посетителей, а также доедать остатки пищи на столиках, но при условии, что они никого не рассердят и ничего не разобьют. Всего их было одиннадцать в возрасте от пяти до двенадцати лет. Однако самый старший держался немного особняком от остальных. А те, в свою очередь, всячески третировали его и распевали дразнилку про то, что он слишком стар для их компании и что у него в известном месте уже растут волосы.  In the course of the time I stayed in the hotel I found out that there was an agreement between the children and the manager of the restaurant; the boys were allowed to hang around the premises to make some money from the customers and were also allowed to eat the leftovers, provided that they did not harass anybody and did not break anything. There were eleven in all, ranging in age from five to twelve; the oldest, however, was kept a distance from the rest of the group. They deliberately ostracized him, taunting him with a singsong that he already had pubic hair and was too old to be among them.
 В течение трех дней я наблюдал, как они, словно стервятники, набрасываются на самые непривлекательные объедки, и в конце концов искренне расстроился. Покидал я город с тяжелым чувством горечи по поводу того, что у этих детей нет никакой надежды — их мир уже изуродован ежедневной борьбой за кусок хлеба.  After three days of watching them go like vultures after the most meager of leftovers I became despondent, and I left that city feeling that there was no hope for those children whose world was already molded by their day-after-day struggle for crumbs.

 — Ты их жалеешь? — удивленно воскликнул дон Хуан.

— Разумеется.

— Почему?

— Потому что мне небезразлична судьба моих ближних. Эти мальчики — совсем еще дети, а их мир так уродлив и мелок.

— Постой, постой! С чего это ты взял, что их мир уродлив и мелок? — спросил дон Хуан, передразнивая меня,

— Или ты считаешь, что твой — лучше?

 «Do you feel sorry for them?» don Juan exclaimed in a questioning tone.

«I certainly do,» I said.

«Why?»

«Because I’m concerned with the well-being of my fellow men. Those are children and their world is ugly and cheap.»

«Wait! Wait! How can you say that their world is ugly and cheap?» don Juan said, mocking my statement.

«You think that you’re better off, don’t you?»

 Я ответил, что именно так и считаю. Он поинтересовался, на основании чего. Тогда я сказал, что по сравнению с миром этих детей мой — бесконечно разнообразнее и богаче событиями и возможностями для личного удовлетворения и совершенствования. Смех дона Хуана был искренним и дружелюбным. Он сказал, что я неосторожен в суждениях, так как ничего не знаю и не могу знать о богатстве и возможностях мира этих детей.  I said I did; and he asked me why; and I told him that in comparison to those children’s world mine was infinitely more varied and rich in experiences and in opportunities for personal satisfaction and development. Don Juan’s laughter was friendly and genuine. He said that I was not careful with what I was saying, that I had no way of knowing about the richness and the opportunities in the world of those children.

 Я решил, что дон Хуан просто упрямится. Я действительно думал, что он встал на противоположную точку зрения только затем, чтобы меня позлить, и совершенно искренне считал, что у этих детей нет ни малейших шансов на интеллектуальное развитие.

Еще некоторое время я отстаивал свою точку зрения, а затем дон Хуан резко спросил:

 I thought don Juan was being stubborn. I really thought he was taking the opposite view just to annoy me. I sincerely believed that those children did not have the slightest chance for any intellectual growth.

I argued my point for a while longer and then don Juan asked me bluntly,

 — Разве не ты говорил мне как-то, что стать человеком знания — высшее из всех достижений, доступных человеческому существу?

Я действительно говорил это, и повторил вновь, что стать человеком знания — высочайшее интеллектуальное достижение.

Ты полагаешь, что твой очень богатый мир способен тебе в этом хоть чем-нибудь помочь? — спросил дон Хуан с некоторым сарказмом.

Я не ответил, и тогда он сформулировал тот же вопрос другими словами — прием, которым я всегда пользовался сам, когда думал, что он не понимает.

 «Didn’t you once tell me that in your opinion man’s greatest accomplishment was to become a man of knowledge?»

I had said that, and I repeated again that in my opinion to become a man of knowledge was one of the greatest intellectual accomplishments.

«Do you think that your very rich world would ever help you to become a man of knowledge?» don Juan asked with slight sarcasm.

I did not answer and he then worded the same question in a different manner, a thing I always do to him when I think he does not understand.

 — Иначе говоря, — продолжал он, широко улыбаясь и, видимо, понимая, что я уловил намек, — помогут ли тебе твоя свобода и твои возможности стать человеком знания?

— Нет! — твердо ответил я.

— Тогда с какой стати ты жалеешь этих ребят? — спросил он серьезно. — Любой из них может стать человеком знания. Все известные мне люди знания были такими же детьми и так же поедали объедки и вылизывали тарелки.

Я почувствовал неудобство. Моя жалость к этим детям была обусловлена вовсе не тем, что им нечего есть, а тем, что, по моему мнению, они были обречены своим миром на умственную неполноценность.

И тут дон Хуан заявляет, что каждому из них доступно то, что я считаю высочайшим из всех возможных человеческих достижений, — любой из них может стать человеком знания. Дон Хуан поддел меня очень точно.

 «In other words,» he said, smiling broadly, obviously aware that I was cognizant of his ploy, «can your freedom and opportunities help you to become a man of knowledge?»

«No!» I said emphatically.

«Then how could you feel sorry for those children?» he said seriously. «Any of them could become a man of knowledge. All the men of knowledge I know were kids like those you saw eating leftovers and licking the tables.»

Don Juan’s argument gave me an uncomfortable sensation. I had not felt sorry for those underprivileged children because they did not have enough to eat, but because in my terms their world had already condemned them to be intellectually inadequate.

And yet in don Juan’s terms any of them could achieve what I believed to be the epitome of man’s intellectual accomplishment, the goal of becoming a man of knowledge. My reason for pitying them was incongruous. Don Juan had nailed me neatly.

 — Видимо, ты прав, — произнес я. — Но как быть с искренним желанием помочь ближним?

— Каким же, интересно, образом можно им помочь?

— Облегчая их ношу. Самое малое, что мы можем сделать для них, — это попытаться их изменить. Сам-то ты разве не этим занимаешься?

 «Perhaps you’re right,» I said. «But how can one avoid the desire, the genuine desire, to help our fellow men?»

«How do you think one can help them?»

«By alleviating their burden. The least one can do for our fellow men is to try to change them. You yourself are involved in doing that. Aren’t you?»

 — Ничего подобного. Я понятия не имею, зачем и что можно изменить в моих ближних.

— Как насчет меня, дон Хуан? Разве ты учишь меня не для того, чтобы я смог измениться?

— Нет. Я не пытаюсь изменить тебя. Возможно, что когда-нибудь ты станешь человеком знания, — этого нельзя узнать заранее, — но это никак не изменит тебя. Может быть, однажды ты научишься видеть, и тогда, увидев людей на другом плане, ты поймешь, что в них невозможно ничего изменить.

 «No. I’m not. I don’t know what to change or why to change anything in my fellow men.»

«What about me, don Juan? Weren’t you teaching roe so I could change?»

«No. I’m not trying to change you. It may happen that one day you may become a man of knowledge-there’s no way to know that-but that will not change you. Some day perhaps you’ll be able to see men in another mode and then you’ll realize that there’s no way to change anything about them.»

 — Что это за другой план восприятия людей, дон Хуан?

— Люди выглядят иначе, когда их видишь. Дымок поможет тебе увидеть их как волокна света.

— Волокна света?

— Да. Похожие на белую паутину. Очень тонкие. Они тянутся от головы к пупку, и человек похож на яйцо из текучих волокон; руки и ноги подобны светящимся протуберанцам, вырывающимся в разные стороны.

— И так выглядит каждый?

 «What’s this other mode of seeing men, don Juan?»

«Men look different when you see. The little smoke will help you to see men as fibers of light»

«Fibers of light?»

«Yes. Fibers, like white cobwebs. Very fine threads that circulate from the head to the navel. Thus a man looks like an egg of circulating fibers. And his arms and legs are like luminous bristles, bursting out in all directions.»

«Is that the way everyone looks?»

 — Каждый. Кроме того, любой человек постоянно находится в контакте со всем остальным миром. Правда, связь эта осуществляется не через руки, а с помощью пучка длинных волокон, исходящих из середины живота. Этими волокнами человек соединен со всем в мире, благодаря им он сохраняет равновесие, они придают ему устойчивость. Так что и ты сам это когда-нибудь увидишь, человек — это светящееся яйцо, будь он нищий или король. А что можно изменить в светящемся яйце? Что?  «Everyone. Besides, every man is in touch with everything else, not through his hands, though, but through a bunch of long fibers that shoot out from the center of his abdomen. Those fibers join a man to his surroundings; they keep his balance; they give him stability. So, as you may see some day, a man is a luminous egg whether he’s a beggar or a king and there’s no way to change anything; or rather, what could be changed in that luminous egg? What?»

Книги КастанедыОтдельная реальность — Глава 2