Глава 10

 30 мая 1969 года я вновь приехал к дону Хуану и с порога заявил, что хочу еще раз попытаться «увидеть». Он отрицательно покачал головой, засмеялся и сказал, что придется потерпеть, потому что еще не время. Но я упорно твердил, что уже готов.

Похоже, мои навязчивые просьбы не особенно его раздражали. Тем не менее он попытался сменить тему. Я не поддался и попросил его посоветовать, как мне справиться со своим нетерпением.

I went back to visit don Juan on May 30, 1969, and bluntly told him that I wanted to take another crack at «seeing.» He shook his head negatively and laughed, and I felt compelled to protest. He told me I had to be patient and the time was not right, but I doggedly insisted I was ready.

He did not seem annoyed with my nagging requests. He tried, nevertheless, to change the subject. I did not let go and asked him to advise me what to do in order to overcome my impatience.

 — Ты должен действовать, как воин, — сказал он.— Как?

— Чтобы научиться действовать, как воин, нужно действовать, а не болтать.

— Ты говорил, что воин думает о своей смерти. Я все время это делаю, но, очевидно, этого недостаточно.

 «You must act like a warrior,» he said.»How?»

«One learns to act like a warrior by acting, not by talking.»

«You said that a warrior thinks about his death. I do that all the time; obviously that isn’t enough.»

 Он вроде начал сердиться и даже чмокнул губами. Я поспешно сказал, что не хотел его злить, и что если я сейчас не нужен, то готов уехать обратно в Лос-Анжелес. Дон Хуан мягко погладил меня по спине и сказал, что мне хорошо известно, что значит «быть воином».— Что я должен делать, чтобы жить как воин? — спросил я.

Он снял шляпу и почесал виски. Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты любишь все, выраженное в словах, не так ли?

— Так работает мое сознание.

 He seemed to have an outburst of impatience and made a smacking sound with his lips. I told him that I had not meant to make him angry and that if he did not need me there at his house, I was ready to go back to Los Angeles. Don Juan patted me gently on the back and said that he never got angry with me; he had simply assumed I knew what it meant to be a warrior.»What can I do to live like a warrior?» I asked.

He took off his hat and scratched his temples. He looked at me fixedly and smiled.

«You like everything spelled out, don’t you?»

«My mind works that way.»

 — Оно не должно так работать.

— Я не знаю, как измениться. Вот почему я прошу тебя рассказать мне, что именно я должен делать, чтобы жить как воин. А я попытаюсь к этому приспособиться.

Почему-то мое заявление показалось ему забавным, и он долго хохотал, хлопая меня по спине.

 «It doesn’t have to.»

«I don’t know how to change. That is why I ask you to tell me exactly what to do to live like a warrior; if I knew that, I could find a way to adapt myself to it.»

He must have thought my statements were humorous; he patted me on the back as he laughed.

 У меня было чувство, что он с минуту на минуту собирается отправить меня домой, поэтому я быстро уселся напротив него на свою циновку и стал задавать вопросы. Меня интересовало, почему мне следует выжидать.Он объяснил, что если я попытаюсь видеть, не «залечив» предварительно «раны», полученные в битве со стражем, то могу опять столкнуться с этим монстром, даже если не буду искать встречи с ним. Дон Хуан заверил меня, что выжить в такой ситуации не способен никто.  I had the feeling he was going to ask me to leave any minute, so I quickly sat down on my straw mat facing him and began asking him more questions. I wanted to know why I had to wait.He explained that if I were to try to «see» in a helter-skelter manner, before I had «healed the wounds» I received battling the guardian, chances were that I would encounter the guardian again even though I was not looking for it. Don Juan assured me that no man in that position would be capable of surviving such an encounter.

 — Ты должен полностью забыть стража, и только после этого пытаться видеть снова.

— Забыть стража?! Да разве такое можно забыть?

— Для того, чтобы забыть, воин использует волю и терпение. В действительности это все, что у него есть. При помощи воли и терпения воин добивается всего, чего хочет.

— Но я же — не воин.

— Ты встал на путь магии. У тебя нет больше времени ни на отступление, ни на сожаления. Время есть лишь на то, чтобы жить, как подобает воину, вырабатывая терпение и волю. Нравится тебе это или нет.

— Как воин их вырабатывает?

 «You must completely forget the guardian before you can again embark on the quest of seeing» he said.

«How can anyone forget the guardian?»

«A warrior has to use his will and his patience to forget. In fact, a warrior has only his will and his patience and with them he builds anything he wants.»

«But I’m not a warrior.»

«You have started learning the ways of sorcerers. You have no more time for retreats or for regrets. You only have time to live like a warrior and work for patience and will, whether you like it or not.»

«How does a warrior work for them?»

 Прежде, чем ответить, дон Хуан долго думал. В конце концов он произнес:

— Мне кажется, об этом невозможно рассказать. Особенно о воле, потому что воля — это нечто очень специфическое. Проявления ее таинственны. Нет никакой возможности объяснить, как ее использовать, можно только увидеть результаты. Они ошеломляют. Наверное, прежде всего нужно осознать, что волю можно развить. Воин знает об этом и терпеливо ждет. Ты не отдаешь себе отчета в том, что твое ожидание — ожидание воли. И это твоя ошибка.

 Don Juan thought for a long time before answering.

«I think there is no way of talking about it,» he finally said. «Especially about will. Will is something very special. It happens mysteriously. There is no real way of telling how one uses it, except that the results of using the will are astounding. Perhaps the first thing that one should do is to know that one can develop the will. A warrior knows that and proceeds to wait for it. Your mistake is not to know that you are waiting for your will.

Мой бенефактор говорил мне, что воин знает, чего он ждет, и знает чего ждет. Ты знаешь, что ждешь. Но хотя ты и околачиваешься здесь годами, ты так до сих пор и не понял, чего именно ждешь.

Среднему, обычному человеку очень трудно, практически невозможно узнать, чего он ждет. Для воина, однако, такой проблемы не существует. Он знает, что его ожидание — это ожидание воли.— Ты можешь мне четко сказать, что такое воля? Это что — устремление, вроде мечты Лусио заполучить мотоцикл?

— Нет, — мягко произнес дон Хуан и усмехнулся. — Это — не воля. Лусио просто потакает своим желаниям и своей слабости. Воля — это другое. Воля — это нечто предельно чистое, мощное, что направляет наши действия. Воля — это то, что позволяет человеку победить в битве, будучи обреченным на поражение.

— Тогда, может быть, воля — это то, что мы называем мужеством?

 «My benefactor told me that a warrior knows that he is waiting and knows what he is waiting for. In your case, you know that you’re waiting. You’ve been here with me for years, yet you don’t know what you are waiting for.

It is very difficult, if not impossible, for the average man to know what he is waiting for. A warrior, however, has no problems; he knows that he is waiting for his will.»»What exactly is the will? Is it determination, like the determination of your grandson Lucio to have a motorcycle?»

«No,» don Juan said softly and giggled. «That’s not will. Lucio only indulges. Will is something else, something very clear and powerful which can direct our acts. Will is something a man uses, for instance, to win a battle which he, by all calculations, should lose.»

«Then will must be what we call courage,» I said.

 — Нет, мужество — это другое. Мужественные люди зависимы. Они благородны, из года в год окружены толпой людей, которые превозносят их и восхищаются ими. Но волей из мужественных людей не обладает почти никто. Они бесстрашны, способны на действия очень смелые, однако обычные, не выходящие за рамки здравого смысла. Большинство мужественных людей внушают страх, их боятся. Но проявления воли относятся к достижениям, которые не укладываются ни в какие рамки нашей обычной реальности, поразительным действиям, выходящим за пределы здравого смысла.  «No. Courage is something else. Men of courage are dependable men, noble men perennially surrounded by people who flock around them and admire them; yet very few men of courage have will. Usually they are fearless men who are given to performing daring common-sense acts; most of the time a courageous man is also fearsome and feared. Will, on the other hand, has to do with astonishing feats that defy our common sense.»

 — Воля — это владение собой?— Можно сказать, что это один из видов контроля.

— Как ты думаешь, я могу тренировать волю, например, отказываясь от чего-то?

— Например, от того, чтобы задавать вопросы, — съязвил дон Хуан.

 «Is will the control we may have over ourselves?» I asked.»You may say that it is a kind of control.»

«Do you think I can exercise my will, for instance, by denying myself certain things?»

«Such as asking questions?» he interjected.

 Тон его при этом был настолько въедлив, что я даже перестал писать и поднял на него глаза. Мы оба рассмеялись.

— Нет. Отказывая себе в чем-либо, человек потакает себе, идя на поводу самолюбия или даже самовлюбленности. Я не советую заниматься подобными глупостями. Поэтому и позволяю тебе спрашивать — все, что ты пожелаешь. Если бы я потребовал от тебя прекратить задавать вопросы, ты мог бы поранить свою волю, пытаясь выполнить мое требование. Самоограничение — самый худший и самый злостный вид потакания себе. Поступая подобным образом, мы заставляем себя верить, что совершаем нечто значительное, чуть ли не подвиг, а в действительности только еще больше углубляемся в самолюбование, давая пищу самолюбию и чувству собственной важности. Отказаться от чего-то или заставить себя перестать что-то делать — это еще не проявление воли. Если ты, например, заставишь себя перестать задавать вопросы, это действие не будет иметь с волей ничего общего. Воля — это энергия, сила, самостоятельная действующая единица. Она требует должного управления и настройки, на что требуется время. Мне это известно, поэтому в отношении тебя я спокоен. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я был не менее импульсивен, чем ты. Но это прошло. Воле нет дела до наших слабостей, она работает несмотря ни на что. Твоя, например, уже начинает приоткрывать просвет.

He said it in such a mischievous tone that I had to stop writing to look at him. We both laughed.

«No,» he said. «Denying yourself is an indulgence and I don’t recommend anything of the kind. That is the reason why I let you ask all the questions you want. If I told you to stop asking questions, you might warp your will trying to do that. The indulgence of denying is by far the worst; it forces us to believe we are doing great things, when in effect we are only fixed within ourselves. To stop asking questions is not the will I’m talking about. Will is a power. And since it is a power it has to be controlled and tuned and that takes time. I know that and I’m patient with you. When I was your age I was as impulsive as you. Yet I have changed. Our will operates in spite of our indulgence. For example, your will is already opening your gap, little by little.»

 — О каком просвете ты говоришь?— У нас есть просвет, как родничок на голове младенца. Только родничок со временем закрывается, а этот просвет — наоборот, по мере того, как у человека развивается воля, становится все больше.

— Где он находится?

— Там, откуда исходят светящиеся волокна, — сказал он, показывая на мою брюшную полость.

— Для чего он?

— Через это отверстие, подобно стреле, выстреливается воля.

— Воля материальна?

 «What gap are you talking about?»»There is a gap in us; like the soft spot on the head of a child which closes with age, this gap opens as one develops one’s will.»

«Where is that gap?»

«At the place of your luminous fibers,» he said, pointing to his abdominal area.

«What is it like? What is it for?»

«It’s an opening. It allows a space for the will to shoot out, like an arrow.»

«Is the will an object? Or like an object?»

 — Нет. Я просто сказал так, чтобы тебе было понятнее. То, что маг называет волей, есть сила внутри нас самих. Это не мысль, не предмет, не желание. Прекратить задавать вопросы — не значит использовать волю, потому что для этого нужно думать и хотеть. Воля — это то, что заставляет тебя побеждать, когда твой рассудок говорит тебе, что ты повержен. Воля — это то, что делает тебя неуязвимым. Воля — это то, что позволяет магу пройти сквозь стену, преодолеть огромное расстояние, попасть на Луну, если он того пожелает.  «No. I just said that to make you understand. What a sorcerer calls will is a power within ourselves. It is not a thought, or an object, or a wish. To stop asking questions is not will because it needs thinking and wishing. Will is what can make you succeed when your thoughts tell you that you’re defeated. Will is what makes you invulnerable. Will is what sends a sorcerer through a wall; through space; to the moon, if he wants.»

 Больше я ни о чем не хотел спрашивать. Я устал и вдобавок нервничал, потому что боялся, что дон Хуан попросит меня уехать.— Пойдем на холмы, — сказал он неожиданно и встал.

По пути он снова начал говорить о воле, посмеиваясь над тем, что я не мог записывать на ходу.

 There was nothing else I wanted to ask. I was tired and somewhat tense. I was afraid don Juan was going to ask me to leave and that annoyed me.»Let’s go to the hills,» he said abruptly, and stood up.

On the way he started talking about will again and laughed at my dismay over not being able to take notes.

 Он описал волю как силу, которая была истинным звеном между миром и людьми. К определению мира дон Хуан подошел очень тщательно, сказав что мир — это то, что мы воспринимаем, независимо от избранного нами способа восприятия. Дон Хуан считал, что «восприятию мира» сопутствует процесс «схватывания», то есть глубокого осознания того, что перед нами предстало и было воспринято. Такое «комплексное» восприятие осуществляется органами чувств и волей. He described will as a force which was the true link between men and the world. He was very careful to establish that the world was whatever we perceive, in any manner we may choose to perceive. Don Juan maintained that «perceiving the world» entails a process of apprehending whatever presents itself to us. This particular «perceiving» is done with our senses and with our will.

 Я спросил его, не является ли воля тем, что иногда называют «шестое чувство». Он ответил, что она, скорее, является связью между нами и воспринимаемым миром.Я предложил остановиться, чтобы все это записать. Но он засмеялся и продолжал идти.

В тот вечер он так и не отправил меня в Лос-Анжелес. А на следующее утро, за завтраком, сам продолжил разговор о воле.

— То, что среди людей принято называть волей, — не более чем упорство и твердость характера, — сказал он, — То, что маг называет волей, — есть сила, которая исходит изнутри него и привязывается к внешнему миру. Она выходит через живот, прямо отсюда, где находятся светящиеся волокна.

 I asked him if will was a sixth sense. He said it was rather a relation between ourselves and the perceived world. I suggested that we halt so I could take notes. He laughed and kept on walking.

He did not make me leave that night, and the next day after eating breakfast he himself brought up the subject of will.

«What you yourself call will is character and strong disposition,» he said. «What a sorcerer calls will is a force that comes from within and attaches itself to the world out there. It comes out through the belly, right here, where the luminous fibers are.»

Он потер свой пупок, указывая место.

— Я говорю, что она выходит отсюда, потому что так это чувствуешь.

— Почему ты называешь это волей?

— Я вообще это никак не называю. Но мой бенефактор называл это волей, и все люди знания называют это так.

— Вчера ты сказал, что мир можно воспринимать как чувствами, так и волей. Что это означает?

 He rubbed his navel to point out the area.

«I say that it comes out through here because one can feel it coming out.»

«Why do you call it will?»

«I don’t call it anything. My benefactor called it will, and other men of knowledge call it will.»

«Yesterday you said that one can perceive the world with the senses as well as with the will. How is that possible?»

 — Обычный человек «схватывает» то, что есть в мире с помощью рук, глаз или ушей. Маг может «схватывать» также и с помощью воли. Я не могу описать тебе, как это делается, но ты сам, к примеру, не можешь описать мне, как ты слышишь. Так случилось, что я тоже могу слышать, поэтому мы можем говорить о том, что мы слышим, но не о том, как мы слышим. Маг использует свою волю для того, чтобы ощущать мир. Но это ощущение не похоже на слуховое восприятие. Когда мы смотрим на мир или когда мы прислушиваемся к нему, у нас создается ощущение, что он вне нас и что он реален. Ощущая мир нашей волей, мы узнаем, что он не настолько «вне нас» и не так «реален», как мы думаем.  «An average man can «grab» the things of the world only with his hands, or his eyes, or his ears, but a sorcerer can grab them also with his nose, or his tongue, or his will, especially with his will. I cannot really describe how it is done, but you yourself, for instance, cannot describe to me how you hear. It happens that I am also capable of hearing, so we can talk about what we hear, but not about how we hear. A sorcerer uses his will to perceive the world. That perceiving, however, is not like hearing. When we look at the world or when we hear it, we have the impression that it is out there and that it is real. When we perceive the world with our will we know that it is not as «out there» or «as real as we think.»

 — Воля — это то же самое, что и видение?

— Нет. Воля — это сила, энергия. Видение — это не сила, а способ проникновения в суть вещей. Маг может иметь очень сильную волю, но он все же может не видеть, что означает, что только человек знания ощущает мир своими чувствами, своей волей и своим видением.

«Is will the same as seeing?»

«No. Will is a force, a power. Seeing is not a force, but rather a way of getting through things. A sorcerer may have a very strong will and yet he may not see; which means that only a man of knowledge perceives the world with his senses and with his will and also with his seeing.»

 Я сказал ему, что нахожусь в еще большем замешательстве, чем при разговоре о том, как использовать свою волю, чтобы забыть стража. Это заявление и мое недоумение, казалось, развеселили его.

— Я предупреждал, что слова только запутывают, — сказал он и засмеялся. — Теперь ты знаешь, что ждешь свою волю. Но ты все еще не знаешь, ни что это такое, ни как это может с тобой произойти. Поэтому тщательно следи за всем, что делаешь. В ежедневных мелочах, которыми ты занимаешься, кроется то, что поможет тебе развить волю.

 I told him that I was more confused than ever about how to use my will to forget the guardian. That statement and my mood of perplexity seemed to delight him.

«I’ve told you that when you talk you only get confused,» he said and laughed. «But at least now you know you are waiting for your will. You still don’t know what it is, or how it could happen to you. So watch carefully everything you do. The very thing that could help you develop your will is amidst all the little things you do.»

 Дон Хуан отсутствовал все утро. Вернулся он после полудня с охапкой сухих растений. Кивком он попросил меня помочь, и несколько часов мы молча разбирали то, что он принес. Закончив, мы присели отдохнуть, и дон Хуан благосклонно улыбнулся.

Я очень серьезно заявил, что внимательно перечитал свои позавчерашние и вчерашние заметки, но так и не понял, что значит «быть воином» и в чем суть понятия воли.

— Воля — не понятие, — сказал дон Хуан.

Это были первые его слова, обращенные ко мне тот день.

Он довольно долго молчал, а потом продолжил:

 Don Juan was gone all morning; he returned in the early afternoon with a bundle of dry plants. He signaled me with his head to help him and we worked in complete silence for hours, sorting the plants. When we finished we sat down to rest and he smiled at me benevolently.

I said to him in a very serious manner that I had been reading my notes and I still could not understand what being a warrior entailed or what the idea of will meant.

«Will is not an idea,» he said.

This was the first time he had spoken to me the whole day.

After a long pause he continued:

 — Мы с тобой очень разные. Наши характеры непохожи. Ты по природе в большей степени склонен к насилию, чем я. В твоем возрасте я не был агрессивен, более того — я был робок. Ты же — наоборот, и в этом похож на моего бенефактора. Он бы идеально подошел тебе в качестве учителя. Это был великий маг, но он не видел. Ни так, как я, ни так, как Хенаро. Я ориентируюсь в мире и живу, опираясь на видение. Мой бенефактор должен был жить как воин. Видящий не должен жить как воин или как кто-то еще, ему это ни к чему. Он видит, следовательно, для него все в мире предстает в обличье своей истинной сущности, должным образом направляя его жизнь. Но, учитывая твой характер, я должен сказать тебе, что, возможно, ты так никогда и не научишься видеть. В этом случае тебе придется всю жизнь быть воином.  «We are different, you and I. Our characters are not alike. Your nature is more violent than mine. When I was your age I was not violent but mean; you are the opposite. My benefactor was like that; he would have been perfectly suited to be your teacher. He was a great sorcerer but he did not see; not the way I see or the way Genaro sees. I understand the world and live guided by my seeing. My benefactor, on the other hand, had to live as a warrior. If a man sees he doesn’t have to live like a warrior, or like anything else, for he can see things as they really are and direct his life accordingly. But, considering your character, I would say that you may never learn to see, in which case you will have to live your entire life like a warrior.
 Мой бенефактор говорил: встав на путь знания, человек постепенно осознает, что обычная жизнь для него навсегда осталась позади, что знание — страшная вещь, и средства обычного мира уже не могут его защитить. Поэтому, чтобы уцелеть, нужно жить по-новому. И первое, что необходимо сделать на этом пути, — захотеть стать воином. Важное решение и важный шаг. Путь знания не оставляет выбора — идти по нему может только воин.  My benefactor said that when a man embarks on the paths of sorcery he becomes aware, in a gradual manner, that ordinary life has been forever left behind; that knowledge is indeed a frightening affair; that the means of the ordinary world are no longer a buffer for him; and that he must adopt a new way of life if he is going to survive. The first thing he ought to do, at that point, is to want to become a warrior, a very important step and decision. The frightening nature of knowledge leaves one no alternative but to become a warrior.
 К тому моменту, когда человек осознает устрашающую природу знания, он осознает и то, что смерть на этом пути — верный попутчик, незаменимый партнер, который всегда рядом. Смерть является главным фактором, превращающим знание в энергию, в реальную силу. Прикосновением смерти завершается все, и все, чего она коснулась, становится силой.  «By the time knowledge becomes a frightening affair the man also realizes that death is the irreplaceable partner that sits next to him on the mat. Every bit of knowledge that becomes power has death as its central force. Death lends the ultimate touch, and whatever is touched by death indeed becomes power.
 На каждом повороте этого пути человек сталкивается с угрозой полного уничтожения, поэтому неизбежно начинает осознавать свою смерть. Без осознания смерти он останется только обычным человеком, совершающим заученные действия. Он не будет обладать мощью и способностью к концентрации, чтобы отведенное ему на этой земле время превратить в магическую силу.  «A man who follows the paths of sorcery is confronted with imminent annihilation every turn of the way, and unavoidably he becomes keenly aware of his death. Without the awareness of death he would be only an ordinary man involved in ordinary acts. He would lack the necessary potency, the necessary concentration that transforms one’s ordinary time on earth into magical power.

Поэтому, чтобы стать воином, человек прежде всего должен полностью осознать свою собственную смерть. Но простое беспокойство в связи с возможностью умереть ничего не дает, лишь заставляет замкнуться на себе. Поэтому необходима отрешенность. Тогда идея неизбежности смерти не превращается в манию, а становится безразличной.

Дон Хуан замолчал и посмотрел на меня, словно ждал каких-то слов.

— Ты все понял? — спросил он.

Я понял, что он сказал. Но представить себе, каким образом достигается отрешенность, не мог. Я сказал, что, судя по всему, уже добрался до той точки пути, в которой знание проявляет свою устрашающую природу. С уверенностью могу утверждать, что более не нахожу поддержки в обычной жизни, что хочу стать воином, вернее, не хочу, а остро в этом нуждаюсь.

— Тогда тебе нужно отречься, — сказал он.

— Отречься от чего?

— Отречься от всего.

— Но это невозможно. Я не намерен становиться отшельником.

 «Thus to be a warrior a man has to be, first of all, and rightfully so, keenly aware of his own death. But to be concerned with death would force any one of us to focus on the self and that would be debilitating. So the next thing one needs to be a warrior is detachment. The idea of imminent death, instead of becoming an obsession, becomes an indifference.»

Don Juan stopped talking and looked at me. He seemed to be waiting for a comment.

«Do you understand?» he asked.

I understood what he had said but I personally could not see how anyone could arrive at a sense of detachment. I said that from the point of view of my own apprenticeship I had already experienced the moment when knowledge became such a frightening affair. I could also truthfully say that I no longer found support in the ordinary premises of my daily life. And I wanted, or perhaps even more than wanted, I needed, to live like a warrior.

«Now you must detach yourself,» he said.

«From what?»

«Detach yourself from everything.»

«That’s impossible. I don’t want to be a hermit.»

 — Я не об этом. Стать отшельником — значит потакать себе, своей слабости. Отшельник не отрекается, он насильно загоняет себя в пустыню, принуждая к затворничеству, или бежит от женщины, трудностей, полагая, что это спасет его от разрушительного действия сил жизни и судьбы. Но это — самообман.

Только мысль о смерти может дать человеку отрешенность, достаточную для того, чтобы принуждать себя к чему бы то ни было, равно как и для того, чтобы ни от чего не отказываться. Но это — не страстная жажда, а молчаливая страсть, которую воин испытывает к жизни и ко всему, что в ней есть. Он знает, что смерть следует за ним по пятам и не даст ни за что зацепиться, поэтому он пробует все, ни к чему не привязываясь.

Отрешенный воин знает, что невозможно отвести смерть, и знает, что у него есть только одна поддержка — сила его решений. Он должен быть, так сказать, мастером своего выбора. Он должен полностью понимать, что он сам целиком отвечает за свой выбор и что если он однажды сделал его, то у него нет больше времени для сожалений или упреков в свой адрес. Его решения окончательны просто потому, что его смерть не дает ему времени привязаться к чему-либо.

«To be a hermit is an indulgence and I never meant that. A hermit is not detached, for he willfully abandons himself to being a hermit.

«Only the idea of death makes a man sufficiently detached so he is incapable of abandoning himself to anything. Only the idea of death makes a man sufficiently detached so he can’t deny himself anything. A man of that sort, however, does not crave, for he has acquired a silent lust for life and for all things of life. He knows his death is stalking him and won’t give him time to cling to anything, so he tries, without craving, all of everything.

«A detached man, who knows he has no possibility of fencing off his death, has only one thing to back himself with: the power of his decisions. He has to be, so to speak, the master of his choices. He must fully understand that his choice is his responsibility and once he makes it there is no longer time for regrets or recriminations. His decisions are final, simply because his death does not permit him time to cling to anything.

 

 И, таким образом, с осознанием своей смерти, своей отрешенности и силы своих решений воин размечает свою жизнь стратегически. Знание о своей смерти ведет его, делает его отрешенным и молчаливо страждущим, и сила его окончательных решений делает его способным выбирать без сожалений, и то, что он выбирает, стратегически всегда самое лучшее. Поэтому он выполняет все со вкусом и страстной эффективностью.

Когда человек ведет себя таким образом, то можно смело сказать, что он — воин, и что он достиг своего терпения.

 «And thus with an awareness of his death, with his detachment, and with the power of his decisions a warrior sets his life in a strategical manner. The knowledge of his death guides him and makes him detached and silently lusty; the power of his final decisions makes him able to choose without regrets and what he chooses is always strategically the best; and so he performs everything he has to with gusto and lusty efficiency.

«When a man behaves in such a manner one may rightfully say that he is a warrior and has acquired patience!»

Дон Хуан спросил меня, не хочу ли я что-нибудь сказать, и я заметил, что задача, которую он только что описал, отнимет всю жизнь. Он сказал, что, хотя я слишком часто перечил ему, он знает, что в повседневной жизни я во многом вел себя как воин.

— У тебя достаточно хорошие когти, — сказал он, смеясь. — Показывай их мне время от времени. Это хорошая практика.

 Don Juan asked me if I had anything to say, and I remarked that the task he had described would take a lifetime. He said I protested too much in front of him and that he knew I behaved, or at least tried to behave, in terms of a warrior in my day-to-day life.

«You have pretty good claws,» he said, laughing. «Show them to me from time to time. It’s good practice.»

 Он сделал жест, изображая когти, и зарычал, а потом засмеялся. Затем он откашлялся и продолжал:  I made a gesture of claws and growled, and he laughed. Then he cleared his throat and went on talking.
 — Когда воин достиг терпения, он на пути к своей воле. Он знает, как ждать. Его смерть сидит рядом с ним на его циновке. Они друзья. Смерть загадочным образом советует ему, как варьировать обстоятельства и как жить стратегически. И воин ждет. Я бы сказал, что воин учится без всякой спешки, потому что он знает, что он ждет свою волю. Однажды он добьется успеха в свершении чего-то, что обычно совершенно невозможно выполнить. Он может даже не заметить своего необычного поступка. Но по мере того, как он продолжает совершать необычные поступки, или по мере того, как необычные вещи продолжают случаться с ним, он начинает сознавать проявление какой-то силы, исходящей из его тела. Сначала она подобна зуду на животе или жжению, которое нельзя успокоить. Затем это становится болью, большим неудобством. Иногда боль и неудобство так велики, что у воина бывают конвульсии в течение месяца. Чем сильнее конвульсии, тем лучше для него. Отличной воле всегда предшествует сильная боль.  «When a warrior has acquired patience he is on his way to will. He knows how to wait. His death sits with him on his mat, they are friends. His death advises him, in mysterious ways, how to choose, how to live strategically. And the warrior waits! I would say that the warrior learns without any hurry because he knows he is waiting for his will; and one day he succeeds in performing something ordinarily quite impossible to accomplish. He may not even notice his extraordinary deed. But as he keeps on performing impossible acts, or as impossible things keep on happening to him, he becomes aware that a sort of power is emerging. A power that conies out of his body as he progresses on the path of knowledge. At first it is like an itching on the belly, or a warm spot that cannot be soothed; then it becomes a pain, a great discomfort. Sometimes the pain and discomfort are so great that the warrior has convulsions for months, the more severe the convulsions the better for him. A fine power is always heralded by great pain.
 Когда конвульсии исчезают, воин замечает, что у него появляется странное чувство относительно вещей. Он замечает, что может, фактически, трогать все, что он хочет тем чувством, которое исходит из его тела — из точки, находящейся в районе пупка. Это чувство есть воля, и когда он способен охватываться им, можно смело сказать, что воин — маг, и что он достиг воли.  «When the convulsions cease the warrior notices he has strange feelings about things. He notices that he can actually touch anything he wants with a feeling that comes out of his body from a spot right below or right above his navel. That feeling is the will, and when he is capable of grabbing with it, one can rightfully say that the warrior is a sorcerer, and that he has acquired will.»
 Дон Хуан остановился и, казалось, ждал моих замечаний или вопросов. Я был слишком занят мыслью, что маг должен испытывать боль и конвульсии, и мне было неудобно спрашивать его, должен ли я также пройти через это. Наконец, после долгого молчания, я спросил его об этом, и он рассмеялся, как будто ждал этого вопроса. Он сказал, что боль не является абсолютно необходимой и что он, например, никогда не испытывал ее, и воля просто пришла к нему.  Don Juan stopped talking and seemed to await my comments or questions. I had nothing to say. I was deeply concerned with the idea that a sorcerer had to experience pain and convulsions but I felt embarrassed about asking him if I also had to go through that. Finally, after a long silence, I asked him, and he giggled as if he had been anticipating my question. He said that pain was not absolutely necessary; he, for example, had never had it and will had just happened to him.

 — Однажды я был в горах, — начал он, — и натолкнулся на пуму, самку. Она была большая и голодная. Я побежал, и она погналась за мной. Я влез на скалу, а она остановилась в нескольких футах, готовая к нападению. Я стал бросать в нее камни. Она зарычала и собралась атаковать меня. И тогда моя воля полностью вышла; я остановил пуму до того, как она прыгнула. Я поласкал ее своей волей.

Я действительно потрогал ею ее соски. Она посмотрела на меня сонными глазами и легла. А я побежал как сукин сын, не дожидаясь, пока она оправится.

 «One day I was in the mountains,» he said, «and I stumbled upon a puma, a female one; she was big and hungry. I ran and she ran after me. I climbed a rock and she stood a few feet away ready to jump. I threw rocks at her. She growled and began to charge me. It was then that my will fully came out, and I stopped her with it before she jumped on me.

«I caressed her with my will. I actually rubbed her tits with it. She looked at me with sleepy eyes and lay down and I ran like a son of a bitch before she got over it.»

 Дон Хуан сделал очень комичный жест, изображая человека, которому дорога жизнь, бегущего и придерживающего свою шляпу.  Don Juan made a very comical gesture to portray a man running for dear life, holding onto his hat.

 Я сказал ему, что мне неловко думать, что меня ожидают только самки горных львов или конвульсии. Я хотел волю.

— Мой бенефактор был магом с большими силами, — продолжал он. — Он был воин до мозга костей. Его воля была действительно его самым чудесным достижением. Но человек может пойти еще дальше. Человек может научиться видеть. После того, как он научился видеть, ему не нужно больше быть ни воином, ни магом. Став видящим, человек становится всем, сделавшись ничем. Он как бы исчезает, и в то же время он остается. В принципе он может заполучить все, что только пожелает, и достичь всего, к чему бы ни устремился. Но он не желает ничего, и вместо того, чтобы забавляться, играя обычными людьми, как безмозглыми игрушками, он растворяется среди них, разделяя их глупость. Единственная разница состоит в том, что видящий контролирует свою глупость, а обычный человек — нет. Став видящим, человек теряет интерес к своим ближним.Видение позволяет ему отрешиться от всего, что он знал раньше.

I told him that I hated to think I had only female mountain lions or convulsions to look forward to, if I wanted will.

«My benefactor was a sorcerer of great powers,» he went on. «He was a warrior through and through. His will was indeed his most magnificent accomplishment. But a man can go still further than that; a man can learn to see. Upon learning to see he no longer needs to live like a warrior, nor be a sorcerer. Upon learning to see a man becomes everything by becoming nothing. He, so to speak, vanishes and yet he’s there. I would say that this is the time when a man can be or can get anything he desires. But he desires nothing, and instead of playing with his fellow men like they were toys, he meets them in the midst of their folly. The only difference between them is that a man who sees controls his folly, while his fellow men can’t. A man who sees has no longer an active interest in his fellow men. Seeing has already detached him from absolutely everything he knew before.»

 — Меня бросает в дрожь при одной только мысли об отрешении от всего, что я знаю, — сказал я.

— Ты, должно быть, шутишь! Тебя должно бросать в дрожь не от этой мысли, а оттого, что впереди у тебя нет ничего, кроме рутинного повторения одних и тех же действий в течение всей жизни. Представь человека, который из года в год выращивает зерно, и так до тех пор, пока силы не покидают его, и он не падает, подобно старому облезлому псу. Все его мысли и чувства, все, что в нем есть самого лучшего, принесено в жертву одному — добыче еды, производству пропитания. Бессмысленная жертва, пустая трата времени — жить, чтобы питаться, и питаться ради жизни, и снова жить, чтобы питаться, и так — до самой смерти. Развлечения, придуманные людьми, как бы они при этом ни изощрялись, — всего лишь жалкие потуги забыться, не выходя за пределы порочного круга — питаться, чтобы жить, и жить, чтобы питаться… Как по мне, то не может быть страшнее потери!

 «The sole idea of being detached from everything I know gives me the chills,» I said.

«You must be joking! The thing which should give you the chills is not to have anything to look forward to but a lifetime of doing that which you have always done. Think of the man who plants corn year after year until he’s too old and tired to get up, so he lies around like an old dog. His thoughts and feelings, the best of him, ramble aimlessly to the only things he has ever done, to plant corn. For me that is the most frightening waste there is.

 Мы — люди, и наша судьба, наше предназначение — учиться ради открытия все новых и новых непостижимых миров.— Что, новые миры — это реальность? — спросил я недоверчиво.

— Глупый ты! Мы еще только в самом начале пути.

Видение доступно лишь безупречному воину. Закали свой дух и стань таковым. Тогда, научившись видеть, ты узнаешь, что непознанным мирам нет числа и что все они — здесь, перед ними.

 «We are men and our lot is to learn and to be hurled into inconceivable new worlds.»»Are there any new worlds for us really?» I asked half in jest.

«We have exhausted nothing, you fool,» he said imperatively.

«Seeing is for impeccable men. Temper your spirit now, become a warrior, learn to see, and then you’ll know that there is no end to the new worlds for our vision.»

Книги КастанедыОтдельная реальность — Глава 11