Глава 5

 3 октября 1968 года я приехал к дону Хуану с одной-единственной целью — как можно подробнее расспросить его о посвящении Элихио. Чтобы ничего не упустить, я заранее составил список вопросов, постаравшись сформулировать их как можно тщательнее.Начал я так:

— Дон Хуан, в ту ночь я видел?

Почти. — А ты видел, что я вижу движения Элихио?

I returned to don Juan’s house on October 3, 1968, for the sole purpose of asking him about the events surrounding Eligio’s initiation. An almost endless stream of questions had occurred to me while rereading the account of what took place then. I was after very precise explanations so I made a list of questions beforehand, carefully choosing the most appropriate words.

I began by asking him: «Did I see that night, don Juan?»

«You almost did.»

«Did you see that I was seeing Eligio’s movements?»

 — Да. Я видел, что Мескалито позволил тебе увидеть часть урока, предназначенного Элихио. Иначе ты просто смотрел бы на человека, который сидит или лежит без движения. Ведь на последней митоте ты не заметил, чтобы кто-то из участников делал что-то особенное, правда?Это было действительно так. Я сказал дону Хуану, что с уверенностью могу констатировать только одно — некоторые отлучались в кусты чаще остальных.  «Yes. I saw that Mescalito was allowing you to see part of Eligio’s lesson, otherwise you would’ve been looking at a man sitting there, or perhaps lying there. During the last mitote you did not notice that the men were doing anything, did you?»At the last mitote I had not noticed any of the men performing movements out of the ordinary. I told him I could safely say that all I had recorded in my notes was that some of them got up and went to the bushes more often than others.
 — Ты почти видел весь урок Элихио, — продолжал он. — Подумай об этом. Понимаешь, насколько благосклонен к тебе Мескалито? Я не знаю ни единого человека, с кем бы он так возился. Ни единого. А ты не обращаешь на его великодушие никакого внимания, более того — просто грубо отворачиваешься. Как так можно? За что ты его игнорируешь, демонстрируя ему свой зад?  «But you nearly saw Eligio’s entire lesson,» don Juan went on. «Think about that. Do you understand now how generous Mescalito is with you? Mescalito has never been so gentle with anyone, to my knowledge. Not anyone. And yet you have no regard for his generosity. How can you turn your back on him so bluntly? Or perhaps I should say, in exchange for what are you turning your back on Mescalito?»

 Я почувствовал, что дон Хуан опять загоняет меня в угол. Мне все время казалось, что я бросил учиться, чтобы спастись. Не зная, что ответить и пытаясь изменить направление разговора, я пропустил все промежуточные вопросы и задал главный:— Ты не мог бы подробнее остановиться на своей контролируемой глупости?

— Что именно тебя интересует?

— Расскажи, пожалуйста, что это вообще такое — контролируемая глупость.

Дон Хуан громко рассмеялся и звучно хлопнул себя по ляжке сложенной лодочкой ладонью.

— Вот это и есть контролируемая глупость, — со смехом воскликнул он, и хлопнул еще раз.

— Не понял…

 I felt that don Juan was cornering me again. I was unable to answer his question. I had always believed I had quit the apprenticeship in order to save myself, yet I had no idea from what I was saving myself, or for what. I wanted to change the direction of our conversation quickly, and to that end I abandoned my intention to carry on with all my precalculated questions and brought out my most important query.»I wonder if you could tell me more about your controlled folly,» I said.

«What do you want to know about it?»

«Please tell me, don Juan, what exactly is controlled folly?»

Don Juan laughed loudly and made a smacking sound by slapping his thigh with the hollow of his hand.

«This is controlled folly!» he said, and laughed and slapped his thigh again.

«What do you mean … ?»

 — Я рад, что через столько лет ты, наконец, созрел и удосужился задать этот вопрос. В то же время, если б ты никогда этого не сделал, мне было бы все равно. Тем не менее, я выбрал радость, как будто меня в самом деле волнует, спросишь ты или нет. Словно для меня это важнее всего на свете. Понимаешь? Это и есть контролируемая глупость.  «I am happy that you finally asked me about my controlled folly after so many years, and yet it wouldn’t have mattered to me in the least if you had never asked. Yet I have chosen to feel happy, as if I cared, that you asked, as if it would matter that I care. That is controlled folly!»
 Мы оба расхохотались. Я обнял его за плечи. Объяснение показалось мне замечательным, хотя я так ничего и не понял.Как обычно, мы сидели на площадке возле дома. Солнце поднялось уже довольно высоко. На подстилке перед доном Хуаном лежала кучка каких-то семян, из которой он выбирал мусор. Я хотел помочь, но он не позволил, сказав, что эти семена — подарок для его друга, живущего в Центральной Мексике, и что я не обладаю достаточной силой, чтобы к ним прикасаться.  We both laughed very loudly. I hugged him. I found his explanation delightful although I did not quite understand it.We were sitting, as usual, in the area right in front of the door of his house. It was mid-morning. Don Juan had a pile of seeds in front of him and was picking the debris from them. I had offered to help him but he had turned me down; he said the seeds were a gift for one of his friends in central Mexico and I did not have enough power to touch them.

 — По отношению к кому ты практикуешь контролируемую глупость, дон Хуан? — спросил я после продолжительной паузы.Он усмехнулся.

— По отношению ко всем.

— Хорошо, тогда давай иначе. Как ты выбираешь, когда следует практиковать контролируемую глупость, а когда — нет?

— Я практикую ее все время.

 «With whom do you exercise controlled folly, don Juan?» I asked after a long silence.He chuckled.

«With everybody!» he exclaimed, smiling.

«When do you choose to exercise it, then?»

«Every single time I act.»

 Тогда я спросил, значит ли это, что он никогда не действует искренне, и что все его поступки — лишь актерская игра.— Мои поступки всегда искренни, — ответил дон Хуан. — И все же они — не более, чем актерская игра.

— Но тогда все, что ты делаешь, должно быть контролируемой глупостью, — изумился я.

— Так и есть, — подтвердил он.

— Но этого не может быть! — возразил я. — Не могут все твои действия быть контролируемой глупостью.

— А почему бы и нет? — с загадочным видом спросил он.

 I felt I needed to recapitulate at that point and I asked him if controlled folly meant that his acts were never sincere but were only the acts of an actor.»My acts are sincere,» he said, «but they are only the acts of an actor.»

«Then everything you do must be controlled folly!» I said truly surprised.

«Yes, everything,» he said.

«But it can’t be true,» I protested, «that every one of your acts is only controlled folly.»

«Why not?» he replied with a mysterious look.

 — Это означало бы, что в действительности тебе ни до чего и ни до кого нет дела. Вот, я, например. Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе безразлично, стану я человеком знания или нет, жив я или умер, и что вообще со мной происходит?— Совершенно верно. Меня это абсолютно не интересует. И ты, и Лусио, и любой другой в моей жизни — не более, чем объекты для практики контролируемой глупости.  «That would mean that nothing matters to you and you don’t really care about anything or anybody. Take me, for example. Do you mean that you don’t care whether or not I become a man of knowledge, or whether I live, or die, or do anything?»»True! I don’t. You are like Lucio, or everybody else in my life, my controlled folly.»
 На меня нахлынуло какое-то особое ощущение пустоты. Было ясно, что у дона Хуана действительно нет никаких причин заботиться обо мне. С другой стороны, я почти не сомневался, что его интересую я лично. Иначе он не уделял бы мне столько внимания. А может быть, он сказал так потому, что я действую ему на нервы? В конце концов, у него были на то основания: я же отказался у него учиться.  I experienced a peculiar feeling of emptiness. Obviously there was no reason in the world why don Juan had to care about me, but on the other hand I had almost the certainty that he cared about me personally; I thought it could not be otherwise, since he had always given me his undivided attention during every moment I had spent with him. It occurred to me that perhaps don Juan was just saying that because he was annoyed with me. After all, I had quit his teachings.
 — Я подозреваю, что мы говорим о разных вещах, — сказал я. — Не следовало брать меня в качестве примера. Я хотел сказать — должно же быть в мире хоть что-то, тебе небезразличное, что не было бы объектом для контролируемой глупости. Не представляю, как можно жить, когда ничто не имеет значения.  «I have the feeling we are not talking about the same thing,» I said. «I shouldn’t have used myself as an example. What I meant to say was that there must be something in the world you care about in a way that is not controlled folly. I don’t think it is possible to go on living if nothing really matters to us.»
 — Это было бы верно, если бы речь шла о тебе, —сказал он. — Происходящее в мире людей имеет значение для тебя. Но ты спрашивал обо мне, о моей контролируемой глупости. Я и ответил, что все мои действия по отношению к самому себе и к остальным людям — не более, чем контролируемая глупость, поскольку нет ничего, что имело бы для меня значение.  «That applies to you» he said. «Things matter to you. You asked me about my controlled folly and I told you that everything I do in regard to myself and my fellow men is folly, because nothing matters.»

 — Хорошо, но если для тебя больше ничто не имеет значения, то как же ты живешь, дон Хуан? Ведь это не жизнь.Он засмеялся и какое-то время молчал, как бы прикидывая, стоит ли отвечать. Потом встал и направился за дом. Я поспешил за ним.

— Постой, но ведь я действительно хочу понять! Объясни мне, что ты имеешь в виду.

 «My point is, don Juan, that if nothing matters to you, how can you go on living?»He laughed and after a moment’s pause, in which he seemed to deliberate whether or not to answer, he got up and went to the back of his house. I followed him.

«Wait, wait, don Juan.» I said. «I really want to know; you must explain to me what you mean.»

 — Пожалуй, объяснения тут бесполезны. Это невозможно объяснить, — сказал он. — В твоей жизни есть важные вещи, которые имеют для тебя большое значение. Это относится и к большинству твоих действий. У меня — все иначе. Для меня больше нет ничего важного — ни вещей, ни событий, ни людей, ни явлений, ни действий — ничего. Но все-таки я продолжаю жить, потому что обладаю волей. Эта воля закалена всей моей жизнью и в результате стала целостной и совершенной. И теперь для меня не важно, имеет что-то значение или нет. Глупость моей жизни контролируется волей.  «Perhaps it’s not possible to explain,» he said. «Certain things in your life matter to you because they’re important; your acts are certainly important to you, but for me, not a single thing is important any longer, neither my acts nor the acts of any of my fellow men. I go on living, though, because I have my will. Because I have tempered my will throughout my life until it’s neat and wholesome and now it doesn’t matter to me that nothing matters. My will controls the folly of my life.»

 Он опустился на корточки и потрогал растения, которые сушились под солнцем на куске мешковины.

Я был совершенно сбит с толку. После длительной паузы я сказал, что некоторые поступки наших ближних все же имеют решающее значение. Например, ядерная война. Трудно представить более яркий пример. Стереть с лица земли жизнь — что может быть страшнее?

— Для тебя это так. Потому что ты думаешь, — сверкнув глазами, сказал дон Хуан. — Ты думаешь о жизни. Но не видишь.

— А если б видел — относился бы иначе? — осведомился я.

— Научившись видеть, человек обнаруживает, что одинок в мире. Больше нет никого и ничего, кроме той глупости, о которой мы говорим, — загадочно произнес дон Хуан.

 

He squatted and ran his fingers on some herbs that he had put to dry in the sun on a big piece of burlap.

I was bewildered. Never would I have anticipated the direction that my query had taken. After a long pause I thought of a good point. I told him that in my opinion some of the acts of my fellow men were of supreme importance. I pointed out that a nuclear war was definitely the most dramatic example of such an act. I said that for me destroying life on the face of the earth was an act of staggering enormity.

«You believe that because you’re thinking. You’re thinking about life,» don Juan said with a glint in his eyes. «You’re not seeing.»

«Would I feel differently if I could see?» I asked.

«Once a man learns to see he finds himself alone in the world with nothing but folly,» don Juan said cryptically.

 Он помолчал, глядя на меня и как бы оценивая эффект своих слов.— Твои действия, равно как и действия твоих ближних, имеют значение лишь постольку, поскольку ты научился думать, что они важны.

Слово «научился» он выделил какой-то странной интонацией. Я не мог не спросить, что он имеет в виду.

 He paused for a moment and looked at me as if he wanted to judge the effect of his words.»Your acts, as well as the acts of your fellow men in general, appear to be important to you because you have learned to think they are important.»

He used the word «learned» with such a peculiar inflection that it forced me to ask what he meant by it.

 Дон Хуан перестал перебирать растения и посмотрел на меня.

— Сначала мы учимся обо всем думать, — сказал он, — А потом приучаем глаза смотреть на то, о чем думаем. Человек смотрит на себя и думает, что он очень важен. И начинает чувствовать себя важным. Но потом, научившись видеть, он осознает, что не может больше думать о том, на что смотрит. А когда он перестает думать о том, на что смотрит, все становится неважным.

 He stopped handling his plants and looked at me.

«We learn to think about everything,» he said, «and then we train our eyes to look as we think about the things we look at. We look at ourselves already thinking that we are important. And therefore we’ve got to feel important! But then when a man learns to see, he realizes that he can no longer think about the things he looks at, and if he cannot think about what he looks at everything becomes unimportant.»

 Дон Хуан заметил выражение полнейшего недоумения на моем лице и повторил последнее утверждение трижды, как бы пытаясь заставить меня понять. Несмотря на это, сказанное им поначалу произвело на меня впечатление абсолютной бессмыслицы. Но после обдумывания я решил, что это была очень сложная формула, имеющая отношение к каким-то аспектам восприятия.Я попытался сочинить вопрос, который внес бы ясность, но не мог собраться с мыслями. Внезапно я почувствовал полное изнеможение, и от четкости мышления не осталось и следа.  Don Juan must have noticed my puzzled look and repeated his statements three times, as if to make me understand them. What he said sounded to me like gibberish at first, but upon thinking about it, his words loomed more like a sophisticated statement about some facet of perception.I tried to think of a good question that would make him clarify his point, but I could not think of anything. All of a sudden I felt exhausted and could not formulate my thoughts clearly.
 Дон Хуан, похоже, это заметил и мягко похлопал меня по плечу.— Почистишь вот эти растения, а потом аккуратно покрошишь их сюда, — сказал он, протянув мне большой кувшин, и куда-то ушел.  Don Juan seemed to notice my fatigue and patted me gently.»Clean these plants here,» he said, «and then shred them carefully into this jar.»He handed me a large coffee jar and left.
 Вернулся он через несколько часов. Уже наступил вечер. Давно справившись с растениями, я занимался своими записями, благо времени на это у меня было предостаточно. Я хотел задать ему несколько вопросов, но вместо ответа он сказал, что проголодался, развел огонь в глиняном очаге и поставил на него кастрюлю с бульоном. Пошарив по сумкам с продуктами, которые я привез, дон Хуан вытащил оттуда немного овощей, порезал их на мелкие кусочки и бросил в кастрюлю. После этого он улегся на свою циновку, сбросил сандалии и попросил меня сесть поближе к очагу и следить за огнем.  He returned to his house hours later, in the late afternoon. I had finished shredding his plants and had plenty of time to write my notes. I wanted to ask him some questions right off, but he was not in any mood to answer me. He said he was famished and had to fix his food first. He lit a fire in his earthen stove and set up a pot with bone-broth stock. He looked in the bag of groceries I had brought and took some vegetables, sliced them into small pieces, and dumped them into the pot. Then he lay on his mat, kicked off his sandals, and told me to sit closer to the stove so I could feed the fire.

 Уже почти совсем стемнело. С места, где я сидел, была видна западная часть неба. Края некоторых плотных и почти черных посередине облаков были сильно изрезаны и подсвечены невидимым солнцем. Я хотел сказать дону Хуану, какое красивое сегодня небо, но он меня опередил.

— Рыхлые края и плотная середина, — сказал он, указывая на облака.

Его замечание до того совпадало с фразой, которую я намеревался произнести, что я подскочил.

— Я как раз собирался тебе об этом сказать, — проговорил я.

— Один-ноль в мою пользу, — объявил он и засмеялся с детской непосредственностью.

Я спросил, как насчет того, чтобы ответить на вопросы.

— Что тебя интересует?

 It was almost dark; from where I sat I could see the sky to the west. The edges of some thick cloud formations were tinted with a deep buff, while the center of the clouds remained almost black.I was going to make a comment on how beautiful the clouds were, but he spoke first.

«Fluffy edges and a thick core,» he said, pointing at the clouds.

His statement was so perfectly apropos that it made me jump.

«I was just going to tell you about the clouds,» I said.

«Then I beat you to it,» he said, and laughed with childlike abandon.

I asked him if he was in a mood to answer some questions.

«What do you want to know?» he replied.

 — Наша сегодняшняя беседа о контролируемой глупости сбила меня с толку, — сказал я, — Я действительно не могу понять, что ты имеешь в виду.

— И не сможешь. Потому что ты пытаешься об этом думать, а мои слова никак не вяжутся с твоими мыслями.

— Я пытаюсь думать, — сказал я, — потому что для меня это единственная возможность понять. И все-таки, хочешь ли ты сказать, что как только человек начинает видеть, все в мире разом теряет ценность?

 «What you told me this afternoon about controlled folly has disturbed me very much,» I said. «I really cannot understand what you meant.»

«Of course you cannot understand it,» he said. «You are trying to think about it, and what I said does not fit with your thoughts.»

«I’m trying to think about it,» I said, «because that’s the only way I personally can understand anything. For example, don Juan, do you mean that once a man learns to see, everything in the whole world is worthless?»

 — Разве я говорил «теряет ценность»? Становится неважным, вот что я говорил. Все вещи и явления в мире равнозначны в том смысле, что они одинаково неважны. Вот, скажем, мои действия. Я не могу утверждать, что они — важнее, чем твои. Так же, как ни одна вещь не может быть важнее другой. Все явления, вещи, действия имеют одинаковое значение и поэтому не являются чем-то важным.

Тогда я спросил, не считает ли он, что видение «лучше», чем простое «смотрение на вещи».

Он ответил, что глаза человека могут выполнять обе функции, и ни одна из них не лучше другой. Приучать же себя только к одному из этих способов восприятия — значит безосновательно ограничивать свои возможности.

— Ага! Тогда твой смех — настоящий. Получается, что смех — это уже не контролируемая глупость.

Какое-то время он пристально смотрел на меня.

 «I didn’t say worthless. I said unimportant. Everything is equal and therefore unimportant. For example, there is no way for me to say that my acts are more important than yours, or that one thing is more essential than another, therefore all things are equal and by being equal they are unimportant.»I asked him if his statements were a pronouncement that what he had called «seeing» was in effect a «better way» than merely «looking at things.» He said that the eyes of man could perform both functions, but neither of them was better than the other; however, to train the eyes only to look was, in his opinion, an unnecessary loss.

«For instance, we need to look with our eyes to laugh,» he said, «because only when we look at things can we catch the funny edge of the world. On the other hand, when our eyes see, everything is so equal that nothing is funny.»

«Do you mean, don Juan, that a man who sees cannot ever laugh?»

He remained silent for some time.

«Perhaps there are men of knowledge who never laugh,» he said. «I don’t know any of them, though. Those I know see and also look, so they laugh.»

«Would a man of knowledge cry as well?»

«I suppose so. Our eyes look so we may laugh, or cry, or rejoice, or be sad, or be happy. I personally don’t like to be sad, so whenever I witness something that would ordinarily make me sad, I simply shift my eyes and see it instead of looking at it. But when I encounter something funny I look and I laugh.»

«But then, don Juan, your laughter is real and not controlled folly.»

Don Juan stared at me for a moment.

 — Знаешь, я с тобой разговариваю отчасти потому, что ты даешь мне повод посмеяться, — произнес он. — В пустыне живут грызуны — крысы такие с пушистыми хвостами. Чтобы похозяйничать в запасах других грызунов, они засовывают в их норки свои хвосты. Те пугаются и убегают. Но в тот момент, когда крыса сидит, засунув в чужую норку хвост, ее очень легко поймать. Так и ты — ловишься на своих же вопросах. Не пора ли выбираться? Ведь эти крысы иногда остаются без хвоста, спасая свою шкуру. «I talk to you because you make me laugh,» he said. «You remind me of some bushy-tailed rats of the desert that get caught when they stick their tails in holes trying to scare other rats away in order to steal their food. You get caught in your own questions. Watch out! Sometimes those rats yank their tails off trying to pull themselves free.»
 Его сравнение рассмешило меня. Когда-то дон Хуан показывал мне этих зверьков с пушистыми хвостами. Они были похожи на маленьких жирных белок. Я представил себе одну из таких крыс с оторванным хвостом. Картинка получилась грустной и в то же время очень забавной.— Мой смех — самый что ни на есть настоящий, — сказал дон Хуан. — Впрочем, как и все, что я делаю. Но он же — контролируемая глупость, поскольку бесполезен. Он ничего не меняет, но, тем не менее, я смеюсь.  I found his comparison funny and I laughed. Don Juan had once shown me some small rodents with bushy tails that looked like fat squirrels; the image of one of those chubby rats yanking its tail off was sad and at the same time morbidly funny. «My laughter, as well as everything I do, is real,» he said, «but it also is controlled folly because it is useless; it changes nothing and yet I still do it.»

 — Но, насколько я понимаю, дон Хуан, твой смех не бесполезен. Он делает тебя счастливым.

— Нет. Я счастлив оттого, что смотрю на вещи, делающие меня счастливым, а потом уже глаза схватывают их забавные стороны, и я смеюсь. Я говорил тебе это много раз. Чтобы быть на высоте, всегда нужно выбирать путь, подсказанный сердцем. Может быть, для кого-то это будет означать всегда смеяться.

 «But as I understand it, don Juan, your laughter is not useless. It makes you happy.»

«No! I am happy because I choose to look at things that make me happy and then my eyes catch their funny edge and I laugh. I have said this to you countless times. One must always choose the path with heart in order to be at one’s best, perhaps so one can always laugh.»

 Я решил, что он имеет в виду противоположность смеха и плача, или хотя бы то, что плач — это действие, которое нас ослабляет. Но дон Хуан заявил, что никакого принципиального различия нет. Просто ему лично больше подходит смех, потому что когда он смеется, тело его чувствует себя лучше, чем когда он плачет.  I interpreted what he had said as meaning that crying was inferior to laughter, or at least perhaps an act that weakened us. He asserted that there was no intrinsic difference and that both were unimportant; he said, however, that his preference was laughter, because laughter made his body feel better than crying.

 Тогда я заметил, что равнозначности здесь все же нет, поскольку есть предпочтение. Если он предпочитает смеяться, а не плакать, то смех — важнее.

Но он упрямо твердил, что его предпочтение ничего не значит; они равноценны. Я заявил, что, доводя наш спор до логического конца, можно сказать: «Если все равнозначно, то почему бы не выбрать смерть?»

At that point I suggested that if one has a preference there is no equality; if he preferred laughing to crying, the former was indeed more important.

He stubbornly maintained that his preference did not mean they were not equal; and I insisted that our argument could be logically stretched to saying that if things were supposed to be so equal why not also choose death?

 — Иногда человек знания так и поступает, — сказал дон Хуан. — И однажды он может просто исчезнуть. В таких случаях люди обычно думают, что его за что-то убили. А он просто выбрал смерть, потому что для него это не имело значения. Я выбрал жизнь. И смех. Причем вовсе не оттого, что это важно, а потому, что такова склонность моей натуры. Я говорю «выбрал», потому что вижу. Но на самом деле выбрал не я. Моя воля заставляет меня жить вопреки тому, что я вижу в мире.

Ты сейчас не можешь меня понять из-за своей привычки думать так, как ты смотришь.

 «Many men of knowledge do that,» he said. «One day they may simply disappear. People may think that they have been ambushed and killed because of their doings. They choose to die because it doesn’t matter to them. On the other hand, I choose to live, and to laugh, not because it matters, but because that choice is the bent of my nature. The reason I say I choose is because I see, but it isn’t that I choose to live; my will makes me go on living in spite of anything I may see.

«You don’t understand me now because of your habit of thinking as you look and thinking as you think.»

 Последняя фраза меня заинтриговала. Я спросил, что он имеет в виду.  This statement intrigued me very much. I asked him to explain what he meant by it.

 Дон Хуан несколько раз дословно повторил ее, а потом объяснил, что, говоря «думать», имеет в виду устойчивые постоянные понятия, которые есть у нас обо всем в мире. Он сказал, что видение избавляет от привычки к ним. Но пока я не научусь видеть, мне не удастся понять, о чем идет речь.

— Но если ничто не имеет значения, дон Хуан, то с какой стати должно иметь значение — научусь я видеть или нет?

 He repeated the same construct various times, as if giving himself time to arrange it in different terms, and then delivered his point, saying that by «thinking» he meant the constant idea that we have of everything in the world. He said that «seeing» dispelled that habit and until I learned to «see» I could not really understand what he meant.»But if nothing matters, don Juan, why should it matter that I learn to see?»
 — Я уже говорил тебе, что наша судьба как людей — учиться, для добра или зла. Я научился видеть, и говорю, что нет ничего, что имело бы значение. Теперь — твоя очередь. Вполне вероятно, что в один прекрасный день ты научишься видеть, и тогда сам узнаешь, что имеет значение, а что — нет. Для меня нет ничего, имеющего значение, но для тебя, возможно, значительным будет все. Сейчас ты должен понять: человек знания живет действием, а не мыслью о действии. Он выбирает путь сердца и следует по этому пути. Когда он смотрит, он радуется и смеется; когда он видит, он знает. Он знает, что жизнь его закончится очень скоро: он знает, что он, как любой другой, не идет никуда: и он знает, что все равнозначно. У него нет ни чести, ни достоинства, ни семьи, ни имени, ни родины. Есть только жизнь, которую нужно прожить. В таких условиях контролируемая глупость — единственное, что может связывать его с ближними. Поэтому он действует, потеет и отдувается. И взглянув на него, любой увидит обычного человека, живущего так же, как все. Разница лишь в том, что глупость его жизни находится под контролем. Ничто не имеет особого значения, поэтому человек знания просто выбирает какой-то поступок и совершает его. Но совершает так, словно это имеет значение. Контролируемая глупость заставляет его говорить, что его действия очень важны, и поступать соответственно. В то же время он прекрасно понимает, что все это не имеет значения. Так что, прекращая действовать, человек знания возвращается в состояние покоя и равновесия. Хорошим было его действие или плохим, удалось ли его завершить — до этого ему нет никакого дела.  «I told you once that our lot as men is to learn, for good or bad,» he said. «I have learned to see and I tell you that nothing really matters; now it is your turn; perhaps some day you will see and you will know then whether things matter or not. For me nothing matters, but perhaps for you everything will. You should know by now that a man of knowledge lives by acting, not by thinking about acting, nor by thinking about what he will think when he has finished acting. A man of knowledge chooses a path with heart and follows it; and then he looks and rejoices and laughs; and then he sees and knows. He knows that his life will be over altogether too soon; he knows that he, as well as everybody else, is not going anywhere; he knows, because he sees, that nothing is more important than anything else. In other words, a man of knowledge has no honor, no dignity, no family, no name, no country, but only life to be lived, and under these circumstances his only tie to his fellow men is his controlled folly. Thus a man of knowledge endeavors, and sweats, and puffs, and if one looks at him he is just like any ordinary man, except that the folly of has life is under control. Nothing being more important than anything else, a man of knowledge chooses any act, and acts it out as if it matters to him. His controlled folly makes him say that what he does matters and makes him act as if it did, and yet he knows that it doesn’t; so when he fulfills his acts he retreats in peace, and whether his acts were good or bad, or worked or didn’t, is in no way part of his concern.
 С другой стороны, человек знания может вообще не совершать никаких поступков. Тогда он ведет себя так, словно эта отстраненность имеет для него значение. Так тоже можно, потому что и это будет контролируемая глупость.  «A man of knowledge may choose, on the other hand, to remain totally impassive and never act, and behave as if to be impassive really matters to him; he will be rightfully true at that too, because that would also be his controlled folly.»

 В длинных и путаных выражениях я попытался объяснить дону Хуану, что меня интересуют мотивы, заставляющие человека знания действовать определенным образом вопреки пониманию того, что ничто не имеет значения.

Усмехнувшись, он ответил:

 I involved myself at this point in a very complicated effort to explain to don Juan that I was interested in knowing what would motivate a man of knowledge to act in a particular way in spite of the fact that he knew nothing mattered.

He chuckled softly before answering.

 — Ты думаешь о своих действиях, поэтому тебе необходимо верить, что действия эти важны настолько, насколько ты их таковыми считаешь. Но в действительности из всего, что человек делает, нет ничего, что имело бы значение. Ничего! Но как тогда я могу жить? Ведь ты об этом спрашивал? Проще было бы умереть; ты так говоришь и считаешь, потому что думаешь о жизни. Как, например, думаешь сейчас, на что похоже видение. Ты требуешь от меня описания. Такого, которое позволило бы тебе об этом думать, как ты думаешь обо всем остальном. Но в случае видения думать вообще невозможно. Поэтому мне никогда не удастся объяснить тебе, что это такое. Теперь по поводу моей контролируемой глупости. Ты хочешь услышать о причинах, которые побуждают меня действовать именно так, но я могу сказать лишь одно — контролируемая глупость очень похожа на видение. Ни о том, ни о другом думать невозможно.  «You think about your acts,» he said. «Therefore you have to believe your acts are as important as you think they are, when in reality nothing of what one does is important. Nothing! But then if nothing really matters, as you asked me, how can I go on living? It would be simple to die; that’s what you say and believe, because you’re thinking about life, just as you’re thinking now what seeing would be like. You wanted me to describe it to you so you could begin to think about it, the way you do with everything else. In the case of seeing, however, thinking is not the issue at all, so I cannot tell you what it is like to see. Now you want me to describe the reasons for my controlled folly and I can only tell you that controlled folly is very much like seeing; it is something you cannot think about.»
 Дон Хуан зевнул, лег на спину и потянулся, хрустнув суставами.— Ты слишком долго отсутствовал, — сказал он, — и ты слишком много думаешь.  He yawned. He lay on his back and stretched his arms and legs. His bones made a cracking sound.»You have been away too long,» he said. «You think too much.»
 Он встал и направился в густой чаппараль за домом. Я остался сидеть у огня, подбрасывая хворост, чтобы варево в кастрюле кипело. Хотел было зажечь керосиновую лампу, но сумерки были очень успокаивающими. Света от огня в очаге было достаточно, чтобы писать. Красноватые отблески ложились повсюду. Я положил блокнот на землю и лег рядом. Я устал. Из всего нашего разговора в голове осталось только одно — дону Хуану нет до меня никакого дела. Это не давало мне покоя. Столько лет я ему верил! Если б не эта вера, меня давно бы уже парализовало от страха при встрече с тем, чему он меня учил. В основе этой веры была твердая убежденность в том, что дон Хуан заботится лично обо мне. По большому счету я всегда его побаивался, но страх этот мне удавалось подавлять благодаря глубокой вере. Теперь он сам полностью разрушил основу, на которой строилось мое к нему отношение. Мне не на что было опереться. Я чувствовал себя совершенно беспомощным.  He got up and walked into the thick chaparral at the side of the house. I fed the fire to keep the pot boiling. I was going to light a kerosene lantern but the semidarkness was very soothing. The fire from the stove, which supplied enough light to write, also created a reddish glow all around me. I put my notes on the ground and lay down. I felt tired. Out of the whole conversation with don Juan the only poignant thing in my mind was that he did not care about me; it disturbed me immensely. Over a period of years I had put my trust in him. Had I not had complete confidence in him I would have been paralyzed with fear at the prospect of learning his knowledge; the premise on which I had based my trust was the idea that he cared about me personally; actually I had always been afraid of him, but I had kept my fear in check because I trusted him. When he removed that basis I had nothing to fall back on and I felt helpless.
 Меня охватило какое-то странное беспокойство. Я вскочил и начал возбужденно ходить возле очага. Дон Хуан все не приходил, и я с нетерпением ожидал его возвращения.  A very strange anxiety possessed me. I became extremely agitated and began pacing up and down in front of the stove. Don Juan was taking a long time. I waited for him impatiently.
 Наконец он появился и уселся возле огня. Я выложил ему все о своих страхах: и то, что не могу менять направление, добравшись до середины потока: и то, что вера в него для меня неотделима от уважения к его образу жизни, который по своей сути рациональнее, вернее, целесообразнее моего; и то, что он загнал меня в угол, ввергнув в ужасающий конфликт, потому что его слова заставляют в корне изменить мое отношение и к нему, и ко всему, что с ним связано. В качестве примера я рассказал дону Хуану одну историю о старом американце, очень образованном и богатом юристе, консерваторе по убеждениям. Этот человек всю жизнь свято верил, что борется за правое дело. В тридцатые годы, когда администрацией Рузвельта были разработаны и начали претворяться в жизнь кардинальные меры по оздоровлению американской экономики, так называемый «новый подход», он оказался полностью втянутым в политическое противостояние. Он был убежден, что перемены приведут к развалу государства. Отстаивая привычный образ жизни и будучи убежденным в своей правоте, этот человек яростно ринулся в самую гущу борьбы с тем, что он считал политическим злом. Однако время перемен уже наступило, и волна новых политических и экономических реалий опрокинула его. Десять лет он боролся как на политической арене, так и в личной жизни, но вторая мировая война добила его окончательно и в политическом, и в идеологическом отношении. С чувством горечи он ушел от дел и забрался в глушь, добровольно обрекая себя на ссылку. Когда я познакомился с ним, ему было уже восемьдесят четыре, он вернулся в родной город, чтобы дожить оставшиеся годы в доме престарелых. Мне было непонятно, что он жил так долго, учитывая испытываемые на протяжении десятилетий горечь и жалость к себе. Я ему чем-то понравился, и мы часто и подолгу беседовали.  He returned a while later; he sat down again in front of the fire and I blurted out my fears. I told him that I worried because I was incapable of changing directions in midstream; I explained to him that together with the trust I had in him, I had also learned to respect and to regard his way of life as being intrinsically more rational, or at least more functional, than mine. I said that his words had plunged me into a terrible conflict because they entailed my having to change my feelings. To illustrate my point I told don Juan the story of an old man of my culture, a very wealthy, conservative lawyer who lived his life convinced that he upheld the truth. In the early thirties, with the advent of the New Deal, he found himself passionately involved in the political drama of that time. He was categorically sure that change was deleterious to the country, and out of devotion to his way of life and the conviction that he was right, he vowed to fight what he thought to be a political evil. But the tide of the time was too strong, it overpowered him. He struggled for ten years against it in the political arena and in the realm of his personal life; then the Second World War sealed his efforts into total defeat. His political and ideological downfall resulted in a profound bitterness; he became a self-exile for twenty-five years. When I met him he was eighty-four years old and had come back to his home town to spend his last years in a home for the aged. It seemed inconceivable to me that he had lived that long, considering the way he had squandered his life in bitterness and self-pity. Somehow he found my company amenable and we used to talk at great length.

 Заканчивая разговор, который состоялся у нас перед моим отъездом в Мексику, он сказал:

— У меня было достаточно времени, чтобы оглянуться назад и разобраться в происходившем. Главные события моей жизни уже давно стали историей, причем далеко не лучшими ее эпизодами. И возможно, что я потратил годы своей жизни в погоне за тем, чего просто не существовало. В последнее время я чувствую, что верил в какой-то фарс. Ради этого не стоило жить. Теперь-то я это знаю. Но потерянных сорока лет уже не вернуть…

 The last time I saw him he had concluded our conversation with the following:

«I have had time to turn around and examine my life. The issues of my time are today only a story; not even an interesting one. Perhaps I threw away years of my life chasing something that never existed. I’ve had the feeling lately that I believed in something farcical. It wasn’t worth my while. I think I know that. However, I can’t retrieve the forty years I’ve lost.»

 Я сказал дону Хуану, что причиной моего внутреннего конфликта были его слова о контролируемой глупости.  I told don Juan that my conflict arose from the doubts into which his words about controlled folly had thrown me.
 — Если нет ничего, что имело бы значение, — рассуждал я, — то тогда, став человеком знания, неизбежно придешь к такой же опустошенности, как этот старик, и окажешься не в лучшем положении.— Это не так, — возразил дон Хуан. — Твой знакомый одинок, потому что так и умрет, не умея видеть. В своей жизни он просто состарился, и сейчас у него больше оснований для жалости к себе, чем когда бы то ни было. Он чувствует, что потеряно сорок лет, потому что он жаждал побед, но потерпел поражение. Он так никогда и не узнает, что быть победителем и быть побежденным — одно и то же.  «If nothing really matters,» I said, «upon becoming a man of knowledge one would find oneself, perforce, as empty as my friend and in no better position.»»That’s not so,» don Juan said cuttingly. «Your friend is lonely because he will die without seeing. In his life he just grew old and now he must have more self-pity than ever before. He feels he threw away forty years because he was after victories and found only defeats. He’ll never know that to be victorious and to be defeated are equal.
 Теперь ты боишься меня, потому что я сказал тебе, что ты равнозначен всему остальному. Ты впадаешь в детство. Наша судьба как людей — учиться, и идти к знанию следует так, как идут на войну. Я говорил тебе об этом много раз. К знанию или на войну идут со страхом, с уважением, с осознанием того, куда идут, и с абсолютной уверенностью в себе. В себя ты должен верить, а не в меня!Ты боишься пустоты, в которую превратилась жизнь твоего знакомого? Но в жизни человека знания не может быть пустоты. Его жизнь заполнена до краев.  «So now you’re afraid of me because I’ve told you that you’re equal to everything else. You’re being childish. Our lot as men is to learn and one goes to knowledge as one goes to war; I have told you this countless times. One goes to knowledge or to war with fear, with respect, aware that one is going to war, and with absolute confidence in oneself. Put your trust in yourself, not in me.»And so you’re afraid of the emptiness of your friend’s life. But there’s no emptiness in the life of a man of knowledge, I tell you. Everything is filled to the brim.»
 Дон Хуан встал и вытянул перед собой руки, как бы ощупывая что-то в воздухе.— Все заполнено до краев, — повторил он, — и все равнозначно. Я не похож на твоего знакомого, который просто состарился. И, утверждая, что ничто не имеет значения, я говорю совсем не о том, что имеет в виду он. Для него его борьба не стоила усилий, потому что он потерпел поражение. Для меня нет ни побед, ни поражений, ни пустоты. Все заполнено до краев и все равно, и моя борьба стоила моих усилий.  Don Juan stood up and extended his arms as if feeling things in the air.»Everything is filled to the brim,» he repeated, «and everything is equal. I’m not like your friend who just grew old. When I tell you that nothing matters I don’t mean it the way he does. For him, his struggle was not worth his while, because he was defeated; for me there is no victory, or defeat, or emptiness. Everything is filled to the brim and everything is equal and my struggle was worth my while.
 Чтобы стать человеком знания, нужно быть воином, а не ноющим ребенком. Бороться не сдаваясь, не жалуясь, не отступая, бороться до тех пор, пока не увидишь. И все это лишь для того, чтобы понять, что в мире нет ничего, что имело бы значение.Дон Хуан помешал содержимое кастрюли деревянной ложкой. Суп был готов. Он снял кастрюлю с огня и поставил на прямоугольное кирпичное сооружение возле стены, которым пользовался как столом и полкой, и ногой придвинул к столу два низких ящика, служивших стульями. Сидеть на них было довольно удобно, особенно если прислониться спиной к вертикальным брусьям стены. Налив мне полную миску, дон Хуан знаком пригласил меня к столу. Он улыбался, глаза его сияли, словно мое присутствие доставляло ему море радости. Аккуратным движением он пододвинул мне миску. В том, как он это сделал, было столько тепла и доброты, что я воспринял этот жест как предложение восстановить свою веру в него. Я почувствовал себя идиотом и, чтобы как-то развеять это ощущение, начал разыскивать свою ложку. Ее нигде не было. Суп был слишком горячим, чтобы пить прямо из миски, и, пока он остывал, я спросил у дона Хуана, означает ли контролируемая глупость то, что человек знания никого не может любить.  «In order to become a man of knowledge one must be a warrior, not a whimpering child. One must strive without giving up, without a complaint, without flinching, until one sees, only to realize then that nothing matters.»Don Juan stirred the pot with a wooden spoon. The food was ready. He took the pot off the fire and placed it on an adobe rectangular block, which he had built against the wall and which he used as a shelf or a table. With his foot he shoved two small boxes that served as comfortable chairs, especially if one sat with his back against the supporting beams of the wall. He signaled me to sit down and then he poured a bowl of soup. He smiled; his eyes were shining as if he were truly enjoying my presence. He pushed the bowl gently toward me. There was such a warmth and kindness in his gesture that it seemed to be an appeal to restore my trust in him. I felt idiotic; I tried to disrupt my mood by looking for my spoon, but I couldn’t find it. The soup was too hot to be drunk directly from the bowl, and while it cooled off I asked don Juan if controlled folly meant that a man of knowledge could not like anybody any more.
 Дон Хуан перестал есть и расхохотался.— Ты слишком озабочен тем, чтобы любить людей, и тем, чтобы тебя любили. Человек знания любит, и все. Он любит всех, кто ему нравится, и все, что ему по душе, но он использует свою контролируемую глупость, чтобы не заботиться об этом. Что полностью противоположно тому, чем сейчас занимаешься ты. Любить людей или быть любимым ими — это еще далеко не все, что доступно человеку.  He stopped eating and laughed.»You’re too concerned with liking people or with being liked yourself,» he said. «A man of knowledge likes, that’s all. He likes whatever or whoever he wants, but he uses his controlled folly to be unconcerned about it. The opposite of what you are doing now. To like people or to be liked by people is not all one can do as a man.»

 Он посмотрел на меня, слегка склонив голову набок, и добавил:— Подумай об этом.

— Дон Хуан, есть еще один момент, о котором я хотел бы спросить. По твоим словам, для того, чтобы смеяться, нужно смотреть глазами; но мне кажется, что мы смеемся потому, что думаем. Возьми слепого — он тоже смеется.

 He stared at me for a moment with his head tilted a little to one side.»Think about that,» he said.

«There is one more thing I want to ask, don Juan. You said that we need to look with our eyes to laugh, but I believe we laugh because we think. Take a blind man, he also laughs.»

 — Нет. Слепые не смеются. Они могут производить звуки, похожие на смех, и тела их при этом будут вздрагивать, как при смехе. Но они никогда не смотрели на смешные стороны мира, им приходится их воображать. Поэтому по-настоящему хохотать слепые не могут.Больше мы не разговаривали. Я чувствовал себя счастливым. Сначала мы ели молча; а потом дон Хуан начал смеяться — я использовал сухой прутик, чтобы подносить овощи ко рту.  «No,» he said. «Blind men don’t laugh. Their bodies jerk a little with the ripple of laughter. They have never looked at the funny edge of the world and have to imagine it. Their laughter is not roaring.»We did not speak any more. I had a sensation of well-being, of happiness. We ate in silence; then don Juan began to laugh. I was using a dry twig to spoon the vegetables into my mouth.

4 октября 1968

Сегодня днем, выбрав время, я спросил дона Хуана, не будет ли он возражать, если мы немного поговорим о видении. Он сначала вроде согласился, но потом, усмехнувшись, сказал, что я вновь взялся за свое — пытаюсь подменить разговорами действие.

— Если ты хочешь видеть, ты должен позволить дымку вести себя, — сказал он с ударением. — Разговаривать же об этом я не желаю.

 October 4,1968

At a certain moment today I asked don Juan if he minded talking a bit more about «seeing.» He seemed to deliberate for an instant, then he smiled and said that I was again involved in my usual routine, trying to talk instead of doing.

«If you want to see you have to let the smoke guide you,» he said emphatically. «I won’t talk about this any more.»

 Я помогал ему очищать какие-то сухие растения. Довольно долго мы работали в полном молчании. От долгого молчания мне всегда становилось не по себе, особенно в присутствии дона Хуана. Наконец я не выдержал и задал вопрос, вырвавшийся у меня чуть ли не самопроизвольно:

— Как человек знания применяет контролируемую глупость, если умирает тот, кого он любит?

Вопрос застал дона Хуана врасплох. Он удивленно взглянул на меня.

 I was helping him clean some dry herbs. We worked in complete silence for a long time. When I am forced into a prolonged silence I always feel apprehensive, especially around don Juan. At a given moment I brought up a question to him in a sort of compulsive, almost belligerent outburst.»How does a man of knowledge exercise controlled folly when it comes to the death of a person he loves?» I asked.

Don Juan was taken aback by my question and looked at me quizzically.

 — Возьмем Лусио, — развил я свою мысль. — Если он будет умирать, останутся ли твои действия контролируемой глупостью?

— Давай лучше возьмем моего сына Эулалио. Это — более подходящий пример, — спокойно ответил дон Хуан. — На него свалился обломок скалы, когда мы работали на строительстве Панамериканской магистрали. То, что я делал, когда он умирал, было контролируемой глупостью. Подойдя к месту обвала, я понял, что он уже практически мертв. Но он был очень силен, поэтому тело еще продолжало двигаться и биться в конвульсиях. Я остановился перед ним и сказал парням из дорожной бригады, чтобы они его не трогали. Они послушались и стояли вокруг, глядя на изуродованное тело. Я стоял рядом, но не смотрел, а сдвинул восприятие в положение видения. Я видел, как распадается его жизнь, расползаясь во все стороны подобно туману из мерцающих кристаллов. Именно так она обычно разрушается и испаряется, смешиваясь со смертью. Вот что я сделал, когда умирал мой сын. Это — единственное, что вообще можно сделать в подобном случае. Если бы я смотрел на то, как становится неподвижным его тело, то меня бы изнутри раздирал горестный крик, поскольку я бы чувствовал, что никогда больше не буду смотреть, как он, красивый и сильный, ступает по этой земле.

«Take your grandson Lucio,» I said. «Would your acts be controlled folly at the time of his death?»

«Take my son Eulalio, that’s a better example,» don Juan replied calmly. «He was crushed by rocks while working in the construction of the Pan-American Highway. My acts toward him at the moment of his death were controlled folly. When I came down to the blasting area he was almost dead, but his body was so strong that it kept on moving and kicking. I stood in front of him and told the boys in the road crew not to move him any more; they obeyed me and stood there surrounding my son, looking at his mangled body. I stood there too, but I did not look. I shifted my eyes so I would see his personal life disintegrating, expanding uncontrollably beyond its limits, like a fog of crystals, because that is the way life and death mix and expand. That is what I did at the time of my son’s death. That’s all one could ever do, and that is controlled folly. Had I looked at him I would have watched him becoming immobile and I would have felt a cry inside of me, because never again would I look at his fine figure pacing the earth.

 Но я выбрал видение. Я видел его смерть, и в этом не было печали, не было вообще никакого чувства. Его смерть была равнозначна всему остальному.Дон Хуан замолчал: он казался печальным. Вдруг он улыбнулся и потрепал меня по затылку.

— Другими словами, когда умирает тот, кого я люблю, моя контролируемая глупость заключается в смещении восприятия, — сказал он.

Я вспомнил тех, кого любил сам, и сердце защемило от приступа жалости к себе.

— Счастливый ты, дон Хуан. Умеешь сдвигать восприятие. А я могу только смотреть…

 I saw his death instead, and there was no sadness, no feeling. His death was equal to everything else.» Don Juan was quiet for a moment. He seemed to be sad, but then he smiled and tapped my head.»So you may say that when it comes to the death of a person I love, my controlled folly is to shift my eyes.»

I thought about the people I love myself and a terribly oppressive wave of self-pity enveloped me.

«Lucky you, don Juan,» I said. «You can shift your eyes, while I can only look.»

 Мои слова его рассмешили.

— Счастливый… Осел! — произнес он. — Это — тяжкий труд.

 He found my statement funny and laughed.»Lucky, bull!» -he said. «It’s hard work.»
 Мы засмеялись. После длительной паузы я снова начал его расспрашивать, видимо для того, чтобы развеять собственную печаль.  We both laughed. After a long silence I began probing him again, perhaps only to dispel my own sadness.
 — Дон Хуан, если я правильно понимаю, в жизни человека знания контролируемой глупостью не являются только действия в отношении союзников и Мескалито? Верно?  «If I have understood you correctly then, don Juan,» I said, «the only acts in the life of a man of knowledge which are not controlled folly are those he performs with his ally or with Mescalito. Isn’t that right?»
 — Верно, — кивнул он. — Союзники и Мескалито — существа совершенно иного плана. Моя контролируемая глупость распространяется только на меня и на мои действия по отношению к людям.  «That’s right,» he said, chuckling. «My ally and Mescalito are not on a par with us human beings. My controlled folly applies only to myself and to the acts I perform while in the company of my fellow men.»
 — Да, но логически можно предположить, что человек знания мог бы рассматривать как контролируемую глупость также и свои действия в отношении союзников и Мескалито, не так ли?  «However, it is a logical possibility,» I said, «to think that a man of knowledge may also regard his acts with his ally or with Mescalito as controlled folly, true?»
 Какое-то время он молча смотрел на меня.  He stared at me for a moment.
 — Снова ты начинаешь думать. Человек знания не думает, поэтому возможность такого логического предположения для него исключена. Возьмем, к примеру, меня. Я говорю, что практикую контролируемую глупость по отношению к людям, и говорю так потому, что способен ихвидеть. Однако я не могу увидеть, что скрывается за союзником, поэтому он для меня непостижим. Как, скажи на милость, могу я контролировать свою глупость, сталкиваясь с тем, чего не понимаю? По отношению к союзнику и Мескалито я всего лишь человек, который знает как видеть, человек, который поражен тем, что он видит; человек, которому никогда не будет дано постичь все, что его окружает.  «You’re thinking again,» he said. «A man of knowledge doesn’t think, therefore he cannot encounter that possibility. Take me, for example. I say that my controlled folly applies to the acts I performed while in the company of my fellow men; I say that because I can see my fellow men. However, I cannot see through my ally and that makes it incomprehensible to me, so how could I control my folly if I don’t see through it? With my ally or with Mescalito I am only a man who knows how to see and finds that he’s baffled by what he sees; a man who knows that he’ll never understand all that is around him.
 Теперь возьмем, к примеру, тебя. Мне безразлично, станешь ты человеком знания или нет, а Мескалито это почему-то не безразлично. Ясно, что для него это имеет какое-то значение, иначе он не стал бы столько раз и так явно демонстрировать свою заинтересованность в тебе. Он позволил мне это заметить, и я иду ему навстречу хотя причины, заставляющие Мескалито действовать таким образом, для меня непостижимы.  «Take your case, for instance. It doesn’t matter to me whether you become a man of knowledge or not; however, it matters to Mescalito. Obviously it matters to him or he wouldn’t take so many steps to show his concern about you. I can notice his concern and I act toward it, yet his reasons are incomprehensible to me.»

Книги КастанедыОтдельная реальность — Глава 6