Десять лет назад мне посчастливилось познакомиться с индейцем племени яки из северо-западной Мексики. Я называл его «дон Хуан». В испанском языке обращение «дон» выражает уважение. Встретились мы, в общем-то, случайно. Я с Биллом, моим знакомым, сидел на автобусной остановке пограничного городка в Аризоне. Мы молчали. Была вторая половина дня, и жара казалась нестерпимой. Вдруг Билл наклонился и тронул меня за плечо. Ten years ago I had the fortune of meeting a Yaqui Indian from northwestern Mexico. I call him «don Juan.» In Spanish, don is an appellative used to denote respect. I made don Juan’s acquaintance under the most fortuitous circumstances. I was sitting with Bill, a friend of mine, in a bus depot in a border town in Arizona. We were very quiet. In the late afternoon the summer heat seemed unbearable. Suddenly he leaned over and tapped me on the shoulder.

 — Смотри, вон человек, о котором я тебе говорил, — шепотом произнес он и многозначительно кивнул в сторону входа.

Я проследил за его взглядом и увидел старика, только что вошедшего в помещение станции.

— Что ты мне о нем говорил? — спросил я.

 «There’s the man I told you about,» he said in a low voice.He nodded casually toward the entrance.

An old man had just walked in.

«What did you tell me about him?» I asked.

 — Ну тот индеец, помнишь?

Который здорово разбирается в пейоте. Я вспомнил. Однажды мы с Биллом целый день мотались на машине в поисках «эксцентричного» мексиканского индейца, который якобы жил где-то неподалеку. Тогда мы так и не нашли его, причем мне казалось, что местные индейцы, которых мы расспрашивали, попросту водили нас за нос. Билл рассказывал, что этот человек — «йерберо», так в Мексике называют собирателей и продавцов лекарственных растений, и что он очень много знает о галлюциногенном кактусе пейоте. Дело в том, что я в то время занимался сбором информации о лекарственных растениях, используемых индейцами Юго-Запада США, а Билл исполнял роль моего гида, так как неплохо знал те места.

«He’s the Indian that knows about peyote. Remember?»

I remembered that Bill and I had once driven all day looking for the house of an eccentric» Mexican Indian who lived in the area. We did not find the man’s house and I had the feeling that the Indians whom we had asked for directions had deliberately misled us. Bill had told me that the man was a «yerbero,» a person who gathers and sells medicinal herbs, and that he knew a great deal about the hallucinogenic cactus, peyote. He had also said that it would be worth my while to meet him. Bill was my guide in the Southwest while I was collecting information and specimens of medicinal plants used by the Indians of the area.

 Билл поднялся, подошел к старику и поздоровался. Индеец был среднего роста. Его седые короткие волосы слегка прикрывали уши, как бы подчеркивая округлость головы.

Множество глубоких резких морщин на очень смуглом лице говорило о преклонном возрасте. Однако тело индейца выглядело подтянутым и хорошо тренированным. Некоторое время я наблюдал за ним. Меня изумила легкость его движений — она никак не вязалась с его возрастом.

Билл знаком подозвал меня.

 Bill got up and went to greet the man. The Indian was of medium height. His hair was white and short, and grew a bit over his ears, accentuating the roundness of his head.

He was very dark; the deep wrinkles cm his face gave him the appearance of age, yet his body seemed to be strong and fit. I watched him for a moment. He moved around with a nimbleness that I would have thought impossible for an old man.

Bill signaled me to join them.

 — Он славный парень, однако понять я ничего не могу, — сказал мой приятель, когда я подошел. — Такое впечатление, что его испанский здорово исковеркан и полон деревенского сленга.  «He’s a nice guy,» Bill said to me. «But I can’t understand him. His Spanish is weird, full of rural colloquialisms, I suppose.»
 Старик взглянул на Билла и улыбнулся. А Билл, который знал по-испански всего несколько слов, соорудил какую-то совершенно бредовую фразу. Он с надеждой посмотрел на меня, как бы спрашивая, имеет ли сказанное им хоть какой-то смысл, но я так и не понял, что он хотел сказать. Билл смущенно улыбнулся и отошел. Старик посмотрел на меня и засмеялся. Я объяснил, что мой приятель иногда забывает, что не говорит по-испански.  The old man looked at Bill and smiled. And Bill, who speaks only a few words of Spanish, made up an absurd phrase in that language. He looked at me as if asking whether he was making sense, but I did not know what he had had in mind; he then smiled shyly and walked away. The old man looked at me and began laughing. I explained to him that my friend sometimes forgot that he did not speak Spanish.

 — Кажется, он к тому же забыл нас познакомить, — заметил я и представился.

— А я — Хуан Матус, к вашим услугам, — сказал старик.

«I think he also forgot to introduce us,» I said, and I told him my name.

«And I am Juan Matus, at your service,» he said.

 Мы пожали друг другу руки и некоторое время молчали. Я первым нарушил молчание и стал рассказывать о своей работе. Я говорил, что интересуюсь любого рода информацией о растениях, в особенности о пейоте, и что уже довольно много знаю в этой области. По правде говоря, я был во всем этом полнейшим невеждой, особенно в части, касающейся пейота. Но мне почему-то казалось, что чем больше я буду хвастать, тем с большим уважением он станет ко мне относиться. Однако старик молчал, терпеливо слушая чушь, которую я нес. Затем он медленно кивнул и посмотрел мне в глаза. Я запнулся на полуслове. Его глаза сияли собственным светом. На мгновение я почувствовал, что он видит меня насквозь. Мне стало не по себе, и я отвел взгляд.  We shook hands and remained quiet for some time. I broke the silence and told him about my enterprise. I told him that I was looking for any kind of information on plants, especially peyote. I talked compulsively for a long time, and although I was almost totally ignorant on the subject, I said I knew a great deal about peyote. I thought that if I boasted about my knowledge he would become interested in talking to me. But he did not say anything. He listened patiently. Then he nodded slowly and peered at me. His eyes seemed to shine with a light of their own. I avoided his gaze. I felt embarrassed. I had the certainty that at that moment he knew I was talking nonsense.

 — Лучше заходи как-нибудь ко мне домой, — сказал он наконец. — Возможно, там проще будет разговаривать.Произошла некоторая заминка.

Я не знал, что ответить, и чувствовал себя не в своей тарелке. Вскоре вернулся Билл. Он, видимо, почувствовал мое состояние, но не сказал ни слова. Какое-то время все напряженно молчали. Затем старик поднялся — подошел его автобус. Он попрощался и вышел.

 «Come to my house some time,» he finally said, taking his eyes away from me. «Perhaps we could talk there with more ease.»

I did not know what else to say. I felt uneasy. After a while Bill came back into the room. He recognized my discomfort and did not say a word. We sat in tight silence for some time. Then the old man got up. His bus had come. He said goodbye.

 — Что, не вышло? — спросил Билл.

— Нет.

— А ты спрашивал его насчет растений?

— Спрашивал. Но, похоже, свалял дурака.

— Я же тебя предупреждал, что он очень странный. Местные индейцы его знают, но никогда о нем не говорят. А это что-нибудь да значит.

— Тем не менее, он пригласил меня к себе домой.

— Он надувает тебя. Конечно, ты можешь приехать к нему домой, а дальше что? Он никогда тебе ничего не скажет. А если ты начнешь его расспрашивать, он посмеется над тобой, как над идиотом, несущим околесицу.

 «It didn’t go too well, did it?» Bill asked.»No.»

«Did you ask him about plants?»

«I did. But I think I goofed.»

«I told you, he’s very eccentric. The Indians around here know him, yet they never mention him. And that’s something.»

«He said I could come to his house, though.»

«He was bullshitting you. Sure, you can go to his house, but what does it mean? He’ll never tell you anything. If you ever ask him anything he’ll clam up as if you were an idiot talking nonsense.»

 Билл убежденно сказал, что уже сталкивался с подобными людьми, которые поначалу производят впечатление очень знающих. Однако на них не стоит тратить время, считал он, потому что в конце концов оказывается, что ту же информацию можно получить от кого-то другого, кто не строит из себя недоступного. Лично у него, добавил Билл, нет ни времени, ни терпения разбираться в старческих причудах, и что старик скорее всего просто пускает пыль в глаза, а на деле знает о травах не больше любого другого.  Bill said convincingly that he had encountered people like him before, people who gave the impression of knowing a great deal. In his judgment, he said, such people were not worth the trouble, because sooner or later one could obtain the same information from someone else who did not play hard to get. He said that he had neither patience nor time for old fogies, and that it was possible that the old man was only presenting himself as being knowledgeable about herbs, when in reality he knew as little as the next man.

 Билли говорил что-то еще, но я не слушал. Мои мысли все еще были заняты старым индейцем. Он знал, что я блефую. Я помнил его глаза. Они действительно сияли.

Я приехал к нему через пару месяцев, но уже не столько как студент-антрополог, интересующийся лекарственными растениями, сколько как человек, охваченный неизъяснимым любопытством. То, как он тогда взглянул на меня на автостанции, было беспрецедентным явлением в моей жизни, и желание знать, что крылось за этим взглядом, стало для меня чуть ли не навязчивой идеей. И чем больше я думал, тем более необычный смысл все это приобретало.

 Bill went on talking but I was not listening. My mind kept on wondering about the old Indian. He knew I had been bluffing. I remembered his eyes. They had actually shone.

I went back to see him a couple of months later, not so much as a student of anthropology interested in medicinal plants but as a person with an inexplicable curiosity. The way he had looked at me was an unprecedented event in my life. I wanted to know what was involved in that look, it became almost an obsession with me. I pondered it and the more I thought about it the more unusual it seemed to be.

 Мы с доном Хуаном подружились, и в течение года я приезжал к нему множество раз. Вел он себя очень уверенно и обладал превосходным чувством юмора. Но во всем, что он делал, чувствовался какой-то скрытый смысл, неизменно от меня ускользавший. В его присутствии меня охватывало ощущение странного удовольствия, и вместе с тем — не менее странного беспокойства. Он мог не делать ничего особенного, но даже просто находясь рядом с ним, я неизбежно вовлекался в фундаментальную переоценку всех своих моделей поведения. Вследствие воспитания я, как и любой другой, был склонен рассматривать человека как существо по сути своей слабое и подверженное ошибкам. В доне Хуане поражало то, что он ни в коей мере не производил такого впечатления. Более того, находясь в его обществе, я не мог не сравнивать его образ жизни со своим. И сравнение это всегда оказывалось отнюдь не в мою пользу. Пожалуй, более всего в тот период наших отношений меня поразило одно его заявление о нашем внутреннем принципиальном отличии. Однажды я ехал к дону Хуану, чувствуя себя глубоко несчастным. Вся моя жизнь тогда складывалась как-то не так, и на меня постоянно давил груз целого ряда внутренних психологических конфликтов и неувязок. Подъезжая к его дому, я чувствовал подавленность и раздражение.  Don Juan and I became friends, and for a year I paid innumerable visits. I found his manner very reassuring I his sense of humor superb; but above all I felt there a silent consistency about his acts, a consistency which was thoroughly baffling to me. I felt a strange delight in his presence and at the same time I experienced a strange discomfort. His mere company forced me to make a tremendous reevaluation of my models of behavior. I had been reared, perhaps like everyone else, to have a readiness to accept man as an essentially weak and fallible creature. What impressed me about don Juan was the fact that he did not make a point of being weak and helpless, and just being around him insured an unfavorable comparison between his way of behaving and mine. Perhaps one of the most impressive statements he made to me at that time was concerned with our inherent difference. Prior to one of my visits I had been feeling quite unhappy about the total course of my life and about a number of pressing personal conflicts that I had. When I arrived at his house I felt moody and nervous.

 Мы беседовали о моем интересе к знанию, но, как обычно, подходили к вопросу с разных сторон. Я имел в виду академическое знание, основанное на передаче чужого опыта, а он — прямое знание мира.

— Ты что-нибудь знаешь об окружающем тебя мире? — спросил он.

— Ну, я знаю многое…

— Нет, я имею в виду другое. Ты когда-нибудь ощущаешь мир вокруг себя?

— Насколько могу.

— Этого недостаточно. Необходимо чувствовать все, иначе мир теряет смысл.

 We were talking about my interest in knowledge; but, as usual, we were on two different tracks. I was referring to academic knowledge that transcends experience, while he was talking about direct knowledge of tine world.

«Do you know anything about the world around you?» he asked.

«I know all kinds of things,» I said.

«I mean do you ever feel the world around you?»

«I feel as much of the world around me as I can.»

«That’s not enough. You must feel everything, otherwise the world loses its sense.»

 Я привел классический довод — что не обязательно пробовать суп, если хочешь узнать его рецепт, и вовсе уж ни к чему совать пальцы в розетку, чтобы познакомиться с электричеством.

— Ты заставляешь это звучать глупо, — сказал дон Хуан, — Насколько я понимаю, ты намерен цепляться за свои доводы, хотя они ничего тебе не дают. Ты хочешь остаться прежним даже ценой своего благополучия.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я говорю о том, что в тебе нет целостности. В тебе нет покоя.

Его слова вызвали у меня раздражение. Я почувствовал себя оскорбленным. В конце концов, кто он такой, чтобы судить о моих поступках или о моей личности?

— Ты измучен проблемами, — сказал он. — Почему?

— Я всего лишь человек, дон Хуан, — сказал я.

 I voiced the classical argument that I did not have to taste the soup in order to know the recipe, nor did I have to get an electric shock in order to know about electricity.

«You make it sound stupid,» he said. «The way I see it, you want to cling to your arguments, despite the fact that they bring nothing to you; you want to remain the same even at the cost of your well-being.»

«I don’t know what you’re talking about.»

«I am talking about the fact that you’re not complete. You have no peace.»

That statement annoyed me. I felt offended. I thought he was certainly not qualified to pass judgment on my acts or my personality.

«You’re plagued with problems,» he said. «Why?»

«I am only a man, don Juan,» I said peevishly.

 Я придал этой фразе интонацию, с которой ее произносил мой отец. Он говорил так в тех случаях, когда хотел сказать, что слаб и беспомощен. Поэтому в его словах, как и в моих сейчас, всегда звучали отчаяние и безысходность.

Дон Хуан посмотрел на меня так же, как тогда на автостанции.

— Ты слишком много думаешь о своей персоне, — сказал он и улыбнулся. — А из-за этого возникает та странная усталость, которая заставляет тебя закрываться от окружающего мира и цепляться за свои аргументы. Поэтому кроме проблем у тебя не остается ничего. Я тоже всего лишь человек, но когда я это говорю, то имею в виду совсем не то, что ты.

— Тогда что же?

 I made that statement in the same vein my father used to make it. Whenever he said he was only a man he implicitly meant he was weak and helpless and his statement, like mine, was filled with an ultimate sense of despair.

Don Juan peered at me as he had done the first day we met.

«You think about yourself too much,» he said and smiled. «And that gives you a strange fatigue that makes you shut off the world around you and cling to your arguments. Therefore, all you have is problems. I’m only a man too, but I don’t mean that the way you do.»

«How do you mean it?»

 — Я разделался со своими проблемами. Очень плохо, что жизнь коротка, и я не успею прикоснуться ко всему, что мне нравится.

Но это не проблема; это просто сожаление.

В 1961, спустя год после нашей первой встречи, дон Хуан сказал мне, что обладает тайными знаниями о лекарственных травах. Он назвал себя «брухо». С испанского это слово переводится как «маг, знахарь, целитель». С этого момента наши отношения изменились. Я стал его учеником, и в течение последующих четырех лет он пытался обучать меня тайнам магии. Этот процесс я описал в книге «Учение дона Хуана. Путь знания индейцев яки».

 «I’ve vanquished my problems. Too bad my life is so short that I can’t grab onto all the things I would like to. But that is not an issue; it’s only a pity.»

I liked the tone of his statement. There was no despair or self-pity in it.

In 1961, a year after our first meeting, don Juan disclosed to me that he had a secret knowledge of medicinal plants. He told me he was a «brujo.» The Spanish word brujo can be rendered in English as sorcerer, medicine man, curer. From that point on the relation between us changed; I became his apprentice and for the next four years he endeavored to teach me the mysteries of sorcery. I have written about that apprenticeship in The Teachings of Don Juan: A Yaqui Way of Knowledge.

 Говорили мы по-испански. Дон Хуан в совершенстве владел этим языком, что позволило ему очень подобно изложить мне свою систему описания мира. Я называл эту сложную и четко систематизированную ветвь знания магией, а его самого — магом, потому что именно такими категориями пользовался он сам в неофициальном разговоре. Однако в более серьезных и глубоких беседах он говорил о магии как о «знании» и о маге как о «человеке знания».

В процессе обучения дон Хуан использовал три достаточно известных психотропных растения: пейот, дурман обыкновенный и один из видов грибов, обладающих галлюциногенным действием. Комбинируя эти средства в определенной последовательности, дон Хуан вводил меня, своего ученика, в специфические состояния искаженного восприятия или измененного сознания. Я назвал их «состояниями необычной реальности». «Реальности» — потому что согласно описанию мира, на котором была основана практическая система дона Хуана, все, что воспринималось в этих состояниях, было не галлюцинациями, а конкретными, хотя и необычными, аспектами повседневной реальности. Дон Хуан рассматривал события, происходившие в необычной реальности, не как якобы реальные, но как вполне реальные.

 Our conversations were conducted in Spanish, and thanks to don Juan’s superb command of that language I obtained detailed explanations of the intricate means of his system of beliefs. I have referred to that complex and well-systematized body of knowledge as sorcery have referred to him as a sorcerer because those categories he himself used in informal conversations. the context of more serious elucidations, however, he could use the terms «knowledge» to categorize sorcery and «man of knowledge» or «one who knows» to categorize a sorcerer.

In order to teach and corroborate his knowledge don Juan three well-known psychotropic plants: peyote, Lophophora williamasii; jimson weed, Datura inoxia; and a species of mushroom which belongs to the genus Psylo-cebe. Through the separate ingestion of each of these hallucinogens he produced in me, as his apprentice, some peculiar states of distorted perception, or altered consciousness, which I have called «states of non-ordinary reality.» I have used the word «reality» because it was a major premise in don Juan’s system of beliefs that the states of consciousness produced by the ingestion of any of those three plants were not hallucinations, but concrete, although in-ordinary, aspects of the reality of everyday life. Don Juan behaved toward these states of non-ordinary reality not «as if» they were real but «as» real.

 Классифицировать растения, которые применялись в процессе обучения, как галлюциногены, а вызываемые ими состояния — как необычную реальность, является, конечно, моей собственной инициативой. Дон Хуан говорил об этих растениях как о транспортных средствах, предназначенных для «доставки» человека к неким безличным «силам». Состояния, которые возникали вследствие приема растений, дон Хуан интерпретировал как «встречи» с «силами». Такие встречи были необходимы магу для того, чтобы научиться этими «силами» управлять.  To classify these plants as hallucinogens and the states they produced as non-ordinary reality is, of course, my own device. Don Juan understood and explained the plants as being vehicles that would conduct or lead a man to certain impersonal forces or «powers» and the states they produced as being the «meetings» that a sorcerer had to have with those «powers» in order to gain control over them.
 Силу, заключенную в пейоте, дон Хуан называл «Мескалито». Мескалито является добровольным учителем и защитником людей. Он учит, как «правильно жить». Пейот обычно принимается на собраниях магов, называемых «митоты», участники которых собираются специально для того, чтобы получить урок «правильной жизни».  He called peyote «Mescalito» and he explained it as being a benevolent teacher and protector of men. Mescalito taught the «right way to live.» Peyote was usually ingested at gatherings of sorcerers called «mitotes,» where the participants would gather specifically to seek a lesson on the right way to live.

 Дурман и грибы дон Хуан считал силами несколько иного рода. Он называл их «союзниками» и утверждал, что ими можно управлять. Фактически, взаимодействие с союзниками было главным источником могущества мага. Из этих двух сил дон Хуан предпочитал грибы. Он говорил, что сила грибов — его персональный союзник, и называл ее «дым» или «дымок».

Процедура подготовки грибов к употреблению была достаточно сложной. Дон Хуан складывал собранные грибы в небольшой кувшин, который особым образом запечатывал и оставлял на год. За это время грибы в кувшине высыхали и рассыпались в пыль. Дон Хуан смешивал ее с порошком из пяти других растений и в итоге получал смесь для курительной трубки.

Чтобы стать человеком знания, необходимо было «встречаться с союзником» неоднократно — с ним следовало хорошо «познакомиться». Поэтому курить галлюциногенную смесь требовалось как можно чаще. Грибная пыль в процессе курения не сгорала. Ее нужно было втягивать вместе с дымом от пяти других растений, составлявших смесь, и проглатывать. Мощное воздействие, которое грибы оказывали на восприятие человека, дон Хуан объяснял довольно своеобразно. Он говорил, что «союзник устраняет тело».

 Don Juan considered the jimson weed and the mushrooms to be powers of a different sort. He called them «allies» and said that they were capable of being manipulated; a sorcerer, in fact, drew his strength from manipulating an ally. Of the two, don Juan preferred the mushroom. He maintained that the power contained in the mushroom was his personal ally and he called it «smoke» or «little smoke.»

Don Juan’s procedure to utilize the mushrooms was to let them dry into a fine powder inside a small gourd. He kept the gourd sealed for a year and then mixed the fine powder with five other dry plants and produced a mixture for smoking in a pipe.

In order to become a man of knowledge one had to «meet» with the ally as many times as possible; one had to become familiar with it. This premise implied, of course, that one had to smoke the hallucinogenic mixture quite often. The process of «smoking» consisted of ingesting the fine mushroom powder, which did not incinerate, and inhaling the smoke of the other five plants that made up the mixture. Don Juan explained the profound effects that the mushrooms had on one’s perceptual capacities as the «ally removing one’s body.»

 Обучение по методу дона Хуана требовало огромных усилий со стороны ученика. Фактически, необходимая степень участия и вовлеченности была столь велика и связана с таким напряжением, что в конце 1965 года мне пришлось отказаться от ученичества. Лишь теперь, по прошествии пяти лет, я могу сформулировать причину — к тому моменту учение дона Хуана представляло собой серьезную угрозу моей «картине мира». Я начал терять уверенность, которая свойственна каждому из нас: реальность повседневной жизни перестала казаться мне чем-то незыблемым, само собой разумеющимся и гарантированным.  Don Juan’s method of teaching required an extraordinary effort on the part of the apprentice. In fact, the degree of participation and involvement needed was so strenuous that by the end of 1965 I had to withdraw from the apprenticeship. I can say now, with the perspective of the five years that have elapsed, that at that time don Juan’s teachings had begun to pose a serious threat to my «idea of the world.» I had begun to lose the certainty, which all of us have, that the reality of everyday life is something we can take for granted.
 К моменту ухода я был убежден, что мое решение окончательно: я больше не хотел встречаться с доном Хуаном. Однако в апреле 1968 я получил сигнальный экземпляр своей первой книги и почему-то решил, что должен показать ее дону Хуану. Я приехал к нему, и наша связь «учитель-ученик» загадочным образом возобновилась. Так начался второй цикл моего ученичества, разительно отличавшийся от первого. Мой страх был теперь уже не таким острым, как раньше. Да и дон Хуан вел себя гораздо мягче. Он много смеялся сам и смешил меня, как бы специально стараясь свести на нет всю серьезность процесса обучения. Он шутил даже в наиболее критические моменты второго цикла, и это помогло мне пройти через исключительно жесткие ситуации, которые при неблагоприятном исходе вполне могли бы вылиться в серьезные психические расстройства. Такой подход диктовался жизненной необходимостью находиться в легком и спокойном расположении духа, иначе я не смог бы выдержать напор и чужеродность нового знания.  At the time of my withdrawal I was convinced that my decision was final; I did not want to see don Juan ever again. However, in April of 1968 an early copy of my book was made available to me and I felt compelled to show it to him. I paid him a visit. Our link of teacher-apprentice was mysteriously reestablished, and I can say that on that occasion I began a second cycle of apprenticeship, very different from the first. My fear was not as acute as it had been in the past. The total mood of don Juan’s teachings was more relaxed. He laughed and also made me laugh a great deal. There seemed to be a deliberate intent on his part to minimize seriousness in general. He clowned during the truly crucial moments of this second cycle, and thus helped me to overcome experiences which could easily have become obsessive. His premise was that a light and amenable disposition was needed in order to withstand the impact and the strangeness of the knowledge he was teaching me.
 — Ты испугался и удрал потому, что чувствовал себя чертовски важным, — так дон Хуан объяснил мой уход. — Чувство собственной важности делает человека безнадежным: тяжелым, неуклюжим и пустым. Человек знания должен быть легким и текучим.  «The reason you got scared and quit is because you felt too damn important,» he said, explaining my previous withdrawal. «Feeling important makes one heavy, clumsy, and vain. To be a man of knowledge one needs to be light and fluid.»
 Во втором цикле дон Хуан сосредоточил основные усилия на том, чтобы научить меня «видеть». В его системе знания существовало семантическое различие между понятиями «видеть» и «смотреть». Тогда как второе обозначало обычный для всех нас способ восприятия, под первым понимался некий сложный процесс, позволявший человеку знания непосредственно воспринимать глубинную сущность явлений.  Don Juan’s particular interest in his second cycle of apprenticeship was to teach me to «see.» Apparently in his system of knowledge there was the possibility of making a semantic difference between «seeing» and «looking» as two distinct manners of perceiving. «Looking» referred to the ordinary way in which we are accustomed to perceive the world, while «seeing» entailed a very complex process by virtue of which a man of knowledge allegedly perceives the «essence» of the things of the world.
 Чтобы привести свои полевые записи в удобочитаемый вид, я сократил диалоги и убрал все второстепенное. Надеюсь, что это не отразилось на степени соответствия моего изложения истинной сути учения дона Хуана. Моя редакция была направлена на то, чтобы, сохраняя естественность живой беседы и максимально отражая внутреннее психологическое содержание событий, средствами репортажа донести до читателя весь драматизм и напряженность процесса обучения. Каждая глава посвящена одному «уроку» дона Хуана. Как правило, он всегда заканчивал свои уроки на оборванной ноте; таким образом, драматический тон окончания каждой главы — отнюдь не мое литературное изобретение: это было свойственно манере дона Хуана вести обучение как мнемонический прием, помогавший мне удержать драматическое качество и важность уроков.  In order to present the intricacies of this learning process in a readable form I have condensed long passages of questions and answers, and thus I have edited my original field notes. It is my belief, however, that at this point my presentation cannot possibly detract from the meaning of don Juan’s teachings. The editing was aimed at making my notes flow, as conversation flows, so they would have the impact I desired; that is to say, I wanted by means of a reportage to communicate to the reader the drama and directness of the field situation. Each section I have set as a chapter was a session with don Juan. As a rule, he always concluded each of our sessions on an abrupt note; thus the dramatic tone of the ending of each chapter is not a literary device of my own, it was a device proper of don Juan’s oral tradition. It seemed to be a mnemonic device that helped me to retain the dramatic quality and importance of the lessons.
 Однако многое в этой книге останется неясным, если я предварительно не остановлюсь на некоторых важных моментах. Я имею в виду набор ключевых концепций. Их выбор, равно как и расстановка акцентов определяются моим интересом к социальным наукам. Вполне возможно, что человек с иными целевыми установками в качестве ключевых выделил бы понятия, совершенно отличные от выбранных мной.  Certain explanations are needed, however, to make my reportage cogent, since its clarity depends on the elucidation of a number of key concepts or key units that I want to emphasize. This choice of emphasis is congruous with my interest in social science. It is perfectly possible that another person with a different set of goals and expectations would single out concepts entirely different from those I have chosen myself.

 Во втором цикле дон Хуан приложил значительные усилия, чтобы убедить меня в невозможности научиться видеть без курения смеси. Поэтому мне приходилось делать это довольно часто.

— Только дым может дать тебе необходимую скорость, чтобы уловить отблеск того текучего мира, — говорил дон Хуан.

 During the second cycle of apprenticeship don Juan made a point of assuring me that the use of the smoking mixture was the indispensable prerequisite to «seeing.» Therefore I had to use it as often as possible.

«Only the smoke can give you the necessary speed to catch a glimpse of that fleeting world,» he said.

 С помощью психотропной смеси он вводил меня в определенные состояния необычной реальности. Основной их характеристикой было то, что я мог бы назвать «несоответствием», так как воспринимаемое мной в этих состояниях не поддавалось никакой адекватной интерпретации в рамках нашего привычного мироописания. Другими словами, именно это несоответствие повлекло за собой разрушение цельности моего мировоззрения.  With the aid of the psychotropic mixture, he produced in me a series of states of non-ordinary reality. The main feature of such states, in relation to what don Juan seemed to be doing, was a condition of «inapplicability.» What I perceived in those states of altered consciousness was incomprehensible and impossible to interpret by means of our everyday mode of understanding the world. In other words, the condition of inapplicability entailed the cessation of the pertinence of my world view.
 Дон Хуан использовал свойство «несоответствия» состояний необычной реальности для ознакомления меня с новыми «смысловыми блоками» или отдельными элементами той системы знания, которой он меня обучал. Я назвал их так, потому что это были базовые комплексы сенсорных данных и их интерпретаций, на основе которых строились более сложные понятийные структуры. В качестве примера смыслового блока можно взять интерпретацию физиологического действия психотропной курительной смеси. Она вызывает онемение и потерю двигательного контроля: в системе дона Хуана это объяснялось как действие дыма, — вернее, содержащейся в нем силы-союзника, — направленное на «устранение тела практикующего».  Don Juan used this condition of inapplicability of the states of non-ordinary reality in order to introduce a series of preconceived, new «units of meaning.» Units of meaning were all the single elements pertinent to the knowledge don Juan was striving to teach me. I have called them units of meaning because they were the basic conglomerate of sensory data and their interpretations on which more complex meaning was constructed. One example of such a unit is the way in which the physiological effect of the psychotropic mixture was understood. It produced a numbness and loss of motor control that was interpreted in don Juan’s system as an act performed by the smoke, which in this case was the ally, in order «to remove the body of the practitioner.»
 Смысловые блоки особым образом объединялись в группы, которые я назвал «чувственными интерпретациями». Очевидно, что в магии существует бесконечное количество вариантов чувственных интерпретаций, которым должен обучиться маг. Ему необходимо уметь на основе магических смысловых блоков адекватно интерпретировать все воспринимаемое. В своей повседневной жизни мы также сталкиваемся с бесконечным количеством чувственных интерпретаций, свойственных нашему описанию мира. Простой пример: понятие «комната», используемое ежедневно и многократно. В силу многолетней практики нам не нужно каждый раз специально интерпретировать структуру, понимаемую под комнатой. Мы привыкли воспринимать ее как нечто цельное и само собой разумеющееся. Но так или иначе комната остается чувственной интерпретацией, так как упоминая о ней, мы каждый раз в каком-то виде осознаем все элементы, которые дают то, что называется в нашем понимании комнатой. Таким образом, чувственная интерпретация — это процесс, посредством которого практикующий осознает смысловые блоки, необходимые для того, чтобы выносить суждения, делать выводы и предсказания во всех ситуациях, связанных с его деятельностью.  Units of meaning were grouped together in a specific way, and each block thus created formed what I have called a «sensible interpretation.» Obviously there has to be an endless number of possible sensible interpretations that are pertinent to sorcery that a sorcerer must learn to make. In our day-to-day life we are confronted with an endless number of sensible interpretations pertinent to it. A simple example could be the no longer deliberate interpretation, which we make scores of times every day, of the structure we call «room.» It is obvious that we have learned to interpret the structure we call room in terms of room; thus room is a sensible interpretation because it requires that at the time we make it we are cognizant, in one way or another, of all the elements that enter into its composition. A system of sensible interpretation is, in other words, the process by virtue of which a practitioner is cognizant of all the units of meaning necessary to make assumptions, deductions, predictions, etc., about all the situations pertinent to his activity.

 Под практикующим я понимаю всякого, кто обладает адекватным знанием всех или почти всех смысловых блоков, входящих в его систему чувственной интерпретации. Дон Хуан был практикующим, то есть магом, знающим все шаги своей магической практики.

Как практикующий, он стремился сделать доступной мне свою систему чувственной интерпретации. В данном случае это было равносильно введению меня в новую социальную среду с присущими ей новыми способами интерпретации сенсорных данных. Именно эти способы мне и предстояло освоить.

 By «practitioner» I mean a participant who has an adequate knowledge of all, or nearly all, the units of meaning involved in his particular system of sensible interpretation. Don Juan was a practitioner; that is, he was a sorcerer who knew all the steps of his sorcery.

As a practitioner he attempted to make his system of sensible interpretation accessible to me. Such an accessibility, in this case, was equivalent to a process of re-socialization in which new ways of interpreting perceptual data were learned.

 Я был здесь «чужим», то есть не умел составлять разумные и адекватные интерпретации из магических смысловых блоков.

Чтобы сделать свою систему понятной, дон Хуан как практикующий должен был сначала разрушить во мне определенную уверенность. Речь идет о свойственной подавляющему большинству людей уверенности в том, что наше основанное на «здравом смысле» описание мира окончательно и однозначно. Используя психотропные растения и точно рассчитанные контакты между мной и чуждой системой, он добился своего — я убедился, что мое описание мира не может быть окончательным, поскольку является лишь одной из множества возможных интерпретаций.

В течение тысячелетий то смутное и неопределенное явление, которое мы называем магией, было для американских индейцев серьезной и достоверной практикой, сравнимой по значению с нашей наукой.Понять ее нам сложно, вне всякого сомнения именно потому, что она основана на чуждых смысловых блоках.

 I was the «stranger,» the one who lacked the capacity to make intelligent and congruous interpretations of the units of meaning proper to sorcery

.Don Juan’s task, as a practitioner making his system accessible to me, was to disarrange a particular certainty which I share with everyone else, the certainty that our «common-sense» views of the world are final. Through the use of psychotropic plants, and through well-directed contacts between the alien system and myself, he succeeded in pointing out to me that my view of the world cannot be final because it is only an interpretation.

For the American Indian, perhaps for thousands of years, the vague phenomenon we call sorcery has been a serious bona fide practice, comparable to that of our science. Our difficulty in understanding it stems, no doubt, from the alien units of meaning with which it deals.

 Однажды дон Хуан сказал мне, что человеку знания свойственна предрасположенность. Я попросил объяснить.

— Я предрасположен к видению, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне нравится видеть, — пояснил он, — потому что видение позволяет человеку знания знать.

— И что же ты видишь?

— Все.

 Don Juan had once told me that a man of knowledge had predilections. I asked him to explain his statement.

«My predilection is to see,» he said.

«What do you mean by that?»

«I like to see» he said, «because only by seeing can a man of knowledge know.»

«What kind of things do you see?»


 — Но я тоже все вижу, а ведь я — не человек знания.— Нет, ты не видишь.

— Мне кажется, что вижу.

— А я тебе говорю, что нет.

— Что заставляет тебя так говорить?

— Ты только смотришь на поверхность вещей.

— То есть ты хочешь сказать, что человек знания видит насквозь все, на что он смотрит?

 «But I also see everything and I’m not a man of knowledge.»»No. You don’t see.

«I think I do.»

«I tell you, you don’t.»

«What makes you say that, don Juan?»

«You only look at the surface of things.»

«Do you mean that every man of knowledge actually sees through everything he looks at?»

 — Нет. Я не это имел в виду. Я говорил о том, что каждому человеку знания свойственна его собственная предрасположенность. Я — вижу и знаю, другие делают что-нибудь свое.

— Например?

— Возьмем, например, Сакатеку. Он — человек знания, и он предрасположен к танцу. Он танцует и знает.

— Насколько я понял, предрасположенность относится к чему-то, что человек знания делает» чтобы знать?

— Верно.

— Но как танец может помочь Сакатеке знать?

 «No. That’s not what I mean. I said that a man of knowledge has his own predilections; mine is just to see and to know; others do other things.»

«What other things, for example?»

«Take Sacateca, he’s a man of knowledge and his predilection is dancing. So he dances and knows.»

«Is the predilection of a man of knowledge something he does in order to know?»

«Yes, that is correct.»

«But how could dancing help Sacateca to know?»


 — Можно сказать, что Сакатека танцует со всем, что его окружает и со всем, что у него есть.

— Он танцует так же, как я? Я хочу сказать — как вообще танцуют?

— Скажем так: он танцует так, как я вижу, а не так, как мог бы танцевать ты.

— А он видит так же, как ты?

— Да, но он еще и танцует.

— И как танцует Сакатека?

— Трудно объяснить… Своего рода танец, особые движения, которые он выполняет, когда хочет знать. Невозможно говорить о танце или овидении, не зная путей и способов действия человека знания. Это все, что я могу сказать тебе сейчас.

— Ты видел его, когда он танцует?

— Да. Но тот, кто просто смотрит на него, когда он это делает, не в состоянии видеть, что это — его способ знать.

«One can say that Sacateca dances with all he has.»

«Does he dance like I dance? I mean like dancing?»

«Let’s say that he dances like I see and not like you may dance.»

«Does he also see the way you see?»

«Yes, but he also dances.»

«How does Sacateca dance?»

«It’s hard to explain that. It is a peculiar way of dancing he does when he wants to know. But all I can say about it is that, unless you understand the ways of a man who knows, it is impossible to talk about dancing or seeing.»

Have you seen him doing his dancing?»

«Yes. However, it is not possible for everyone who looks at his dancing to see that it is his peculiar way of knowing.»

 Я знал Сакатеку, по крайней мере, мне было известно, кто это. Мы встречались, и однажды я даже покупал ему пиво. Он был очень вежлив и сказал, что я могу останавливаться в его доме, если захочу. Я давно уже хотел к нему заехать, но дону Хуану ничего об этом не говорил.  I knew Sacateca, or at least I knew who he was. We had met and once I had bought him a beer. He was very polite and told me I should feel free to stop at his house anytime I wanted to. I toyed for a long time with the idea of visiting him but I did not tell don Juan.
 Днем 14 мая 1962 года я подъехал к дому Сакатеки. Найти его было несложно, потому что Сакатека мне все подробно объяснил. Дом стоял на углу и был окружен забором. Я подергал запертые ворота и обошел вокруг, пытаясь заглянуть внутрь дома. Похоже было на то, что там никого нет.  On the afternoon of May 14, 1962, I drove up to Sacateca’s house; he had given me directions how to get there and I had no trouble finding it. It was on a corner and had a fence all around it. The gate was closed. I walked around it to see if I could peek inside the house. It appeared to be deserted.
 — Дон Элиас! — громко крикнул я. Испуганные куры с диким кудахтаньем разбежались по двору. К забору подошла собачка. Я подумал, что сейчас поднимется лай. Но собачка молча уселась на землю и стала меня разглядывать. Я позвал еще раз, и куры опять раскудахтались.  «Don Elias,» I called out loud. The chickens got frightened and scattered about cackling furiously. A small dog came to the fence. I expected it to bark at me; instead, it just sat there looking at me. I called out once again and the chickens had another burst of cackling.

 Из дома вышла пожилая женщина. Я попросил ее позвать дона Элиаса.

— Его нет дома, — сказала она.

— А где его можно найти?

— Он в поле.

— Где именно?

— Не знаю. Зайдите попозже, ближе к вечеру. Он будет дома около пяти.

— А вы — жена дона Элиаса?

 An old woman came out of the house. I asked her to call don Elias.»He’s not here,» she said.

«Where can I find him?»

«He’s in the fields.»

«Where in the fields?»

«I don’t know. Come back in the late afternoon. Hell be here around five.»

«Are you don Elias wife?»

 — Да, я его жена, — ответила она и улыбнулась.

Я попытался было расспросить ее о Сакатеке, но она извинилась и сказала, что неважно говорит по-испански. Тогда я сел в машину и уехал.

Около шести я вернулся, подъехал к двери, вылез из машины и окликнул Сакатеку. На этот раз из дома вышел он сам. Я включил магнитофон, висевший у меня через плечо. В коричневом кожаном футляре он был похож на кинокамеру. Сакатека вроде бы узнал меня.

— А, это ты, — сказал он, улыбаясь. — Как там Хуан?

— Нормально. А как ваше здоровье, дон Элиас?

 «Yes, I’m his wife,» she said and smiled.

I tried to ask her about Sacateca but she excused herself and said that she did not speak Spanish well. I got into my car and drove away.

I returned to the house around six o’clock. I drove to the door and yelled Sacateca’s name. This time he came out of the house. I turned on my tape recorder, which in its brown leather case looked like a camera hanging from my shoulder. He seemed to recognize me.

«Oh, it’s you,» he said, smiling. «How’s Juan?»

«He’s fine. But how are you, don Elias?»

 Сакатека промолчал. Мне показалось, что он нервничает. Внешне он вроде был в порядке, но я чувствовал, что с ним что-то происходит.

— У тебя поручение от Хуана?

— Нет, я сам приехал.

— С чего это вдруг?

В его вопросе сквозило искреннее удивление.

 He did not answer. He seemed to be nervous. Overtly he was very composed, but I felt that he was ill at ease.»Has Juan sent you here on some sort of errand?»

«No. I came here by myself.»

«What in the world for?»

His question seemed to betray very bona fide surprise.

 — Ну, просто хотел с вами поговорить… — сказал я, стараясь говорить как можно естественнее. — Дон Хуан рассказывал мне о вас удивительные вещи, я заинтересовался и хотел бы задать несколько вопросов.

Сакатека стоял передо мной. Худое жилистое тело, рубашка и штаны цвета хаки. Глаза полузакрыты. Он выглядел то ли сонным, то ли пьяным. Рот был слегка приоткрыт, нижняя губа отвисла. Я заметил, что он глубоко дышит и едва не похрапывает. Спятил, что ли? Однако мысль эта казалась совершенно неуместной, так как минуту назад, выйдя из дома, он был не только очень бодр, но и вполне осознавал мое присутствие.

«I just wanted to talk to you,» I said, hoping to sound as casual as possible. «Don Juan has told me marvelous things about you and I got curious and wanted to ask you a few questions.»

Sacateca was standing in front of me. His body was lean and wiry. He was wearing khaki pants and shirt. His eyes were half-closed; he seemed to be sleepy or perhaps drunk. His mouth was open a bit and his lower lip hung. I noticed that he was breathing deeply and seemed to be almost snoring. The thought came to me that Sacateca was undoubtedly plastered out of his mind. But that thought seemed to be very incongruous because only a few minutes before, when he came out of his house, he had been very alert and aware of my presence.

 — О чем ты хочешь говорить? — спросил он наконец.

Голос его был усталым, казалось, он с трудом выдавливает из себя слова. Мне стало не по себе, словно усталость эта была заразной и перешла на меня.

 «What do you want to talk about?» he finally said.

His voice was tired; it was as though his words dragged after each other. I felt very uneasy. It was as if his tiredness was contagious and pulling me.

 — Ни о чем особенном. Просто приехал побеседовать с вами по-дружески, вы же меня сами приглашали.

— Да, но это — другое.

— Почему же другое?

— Разве ты не говорил с Хуаном? — Говорил.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Я думал, может… Ну, я хотел задать вам несколько вопросов…

— Задай Хуану. Разве он тебя не учит?

 «Nothing in particular,» I answered. «I just came to chat with you in a friendly way. You once asked me to come to your house.»

«Yes, I did, but it’s not the same now.»

«Why isn’t it the same?»

«Don’t you talk with Juan?»

«Yes, I do.»

«Then what do you want with me?»

«I thought maybe I could ask you some questions?»

«Ask Juan. Isn’t he teaching you?»

 — Он-то учит, но все равно мне хотелось бы спросить вас о том, чему он меня учит, и узнать еще и ваше мнение. Тогда бы я лучше знал, как мне быть.

— Зачем это тебе? Ты не веришь Хуану?

— Верю.

— Тогда почему не спрашиваешь о том, что тебя интересует, у него?

— Я так и делаю, и он отвечает. Но если бы вы тоже рассказали мне о том, чему он меня учит, может быть, мне было бы понятнее.

— Хуан может рассказать тебе все. И никто, кроме него, это сделать не может. Неужели ты не понимаешь?

— Понимаю. Но мне хотелось бы поговорить и с такими людьми, как вы. В конце-то концов, не каждый же день встречаешься с человеком знания.

 «He is, but just the same I would like to ask you about what he is teaching me, and have your opinion. This way I’ll be able to know what to do.»

«Why do you want to do that? Don’t you trust Juan?»

«I do.»

«Then why don’t you ask him to tell you what you want to know?»

«I do. And he tells me. But if you could also tell me about what don Juan is teaching me, perhaps I will understand better.»

«Juan can tell you everything. He alone can do that. Don’t you understand that?»

«I do, but then I’d like to talk with people like you, don Elias. One does not find a man of knowledge every day.»

 — Хуан — человек знания.— Я знаю это.

— Тогда зачем тебе говорить со мной?

— Я же сказал — приехал просто так, по-приятельски, что ли…

— Ты приехал не за этим. Сегодня в тебе есть что-то другое.

 «Juan is a man of knowledge.»

«I know that.»

«Then why are you talking to me?»

«I said I came to be friends,»

«No, you didn’t. There is something else about you this time.»

 Я еще раз попытался объясниться, но вышло только невнятное бормотание. Сакатека молчал. Казалось, он внимательно слушает. Глаза его снова были полузакрыты, но я чувствовал, что он пристально на меня смотрит. Он едва заметно кивнул, затем веки его приподнялись, и я увидел глаза. Взгляд их был направлен куда-то вдаль. Как бы машинально он постукивал по земле носком правой ноги позади левой пятки, слегка согнув ноги в коленях и расслабленно опустив руки вдоль туловища. Он медленно поднял правую руку, повернув раскрытую ладонь к земле. Выпрямив пальцы, он вытянул руку в моем направлении. Она пару раз качнулась, а затем поднялась на уровень моего лица. На мгновение Сакатека застыл в этой позе, а затем что-то мне сказал. Слова он произносил очень четко, но я ничего не понял. Через секунду Сакатека расслабленно уронил руку вдоль туловища и застыл в странной позе: вес тела он перенес на носок левой ступни, а правую поставил за левой крест-накрест, мягко и ритмично постукивая ее носком по земле.  I wanted to explain myself and all I could do was mumble incoherently. Sacateca did not say anything. He seemed to listen attentively. His eyes were half-closed again but I felt he was peering at me. He nodded almost imperceptibly. Then his lids opened and I saw his eyes. He seemed to be looking past me. He casually tapped the floor with the tip of his right foot, just behind his left heel. His legs were slightly arched; his arms were limp against his sides. Then he lifted his-right arm; his hand was open with the palm turned perpendicular to the ground; his fingers were extended and pointing toward me. He let his hand wobble a couple of times before he brought it to my face level. He held it in that position for an instant and then he said a few words to me. His voice was very clear, yet the words dragged.

 Меня охватило какое-то странное чувство, своего рода беспокойство. Мысли начали как бы распадаться на части. В голову лезла какая-то бессмыслица, обрывки чего-то, никак не связанного с происходящим.

В общем-то отдавая себе отчет, что со мной творится что-то неладное, я попытался вернуть мысли к реальности, но безуспешно, несмотря на напряженную борьбу. Ощущение было такое, что какая-то сила не позволяет мне сосредоточиться и мешает связно мыслить.

 After a moment he dropped his hand to his side and remained motionless, taking a strange position. He was standing, resting on the ball of his left foot. His right foot was crossed behind the heel of the left foot and he was tapping the floor rhythmically and gently with the tip of his right foot.

I felt an unwarranted apprehension, a form of restlessness. My thoughts seemed to be dissociated. I was thinking unrelated nonsensical thoughts that had nothing to do with what was going on. I noticed my discomfort and tried to steer my thoughts back to the situation at hand, but I couldn’t in spite of a great struggle. It was as if some force was keeping me from concentrating or thinking relevant thoughts.

 Сакатека упорно молчал, и я не знал, что делать дальше. Совершенно автоматически я повернулся и ушел.

Позднее я почувствовал, что непременно должен рассказать об этой истории дону Хуану. Он смеялся от души.

 Sacateca had not said a word, and I didn’t know what else to say or do. Quite automatically, I turned around and left.

Later on I felt compelled to tell don Juan about my encounter with Sacateca. Don Juan roared with laughter.

 — Что это было? Что происходило на самом деле? — спросил я.

— Сакатека танцевал, — ответил дон Хуан. — Он увидел тебя, и потом танцевал.

— Что он делал? Я ощущал холод и дрожь.

— Ты ему явно не понравился, и он остановил тебя, бросив в тебя слово.

— Как он мог это сделать? — недоверчиво спросил я.

— Очень просто. Он остановил тебя своей волей.



 «What really took place there?» I asked.

«Sacateca danced!» don Juan said. «He saw you, then he danced.»

«What did he do to me? I felt very cold and dizzy.»

«He apparently didn’t like you and stopped you by tossing a word at you.»

«How could he possibly do that?» I exclaimed incredulously.

«Very simple; he stopped you with his will.»

«What did you say?»

«He stopped you with his will!»

 Объяснение меня не удовлетворило, потому что показалось бессмысленным. Я попытался расспрашивать еще, но он так и не сказал ничего вразумительного.  The explanation did not suffice. His statements sounded like gibberish to me. I tried to probe him further, but he could not explain the event to my satisfaction.
 Очевидно, что все случившееся, как и любое другое явление, происходящее в рамках чужой системы чувственной интерпретации, можно объяснить или понять только используя смысловые блоки этой системы. Поэтому читать эту книгу следует как репортаж, поскольку именно таковым она и является. Я не владел системой, которую описывал, и потому претензия на что-то большее была бы несостоятельной и вводила бы читателя в заблуждение. В этом смысле я старался придерживаться феноменологического метода, относясь к магии сугубо как к явлению, с которым мне довелось столкнуться. Я воспринимал нечто и описывал то, что воспринимал, воздерживаясь от каких бы то ни было суждений.  Obviously that event or any event that occurred within this alien system of sensible interpretation could be explained or understood only in terms of the units of meaning proper to that system. This work is, therefore, a reportage and should be read as a reportage. The system I recorded was incomprehensible to me, thus the pretense to anything other than reporting about it would be misleading and impertinent. In this respect I have adopted the phenomenological method and have striven to deal with sorcery solely as phenomena that were presented to me. I, as the perceiver, recorded what I perceived, and at the moment of recording I endeavored to suspend judgment.

Книги КастанедыОтдельная реальность — Глава 1