Глава 3. Пузырь восприятия

Я провел целый день один в доме дона Хенаро. Большую часть дня я спал. Дон Хуан вернулся к концу дня, и мы в полном молчании прогулялись до ближайшей горной гряды. В сумерках мы остановились и сели на краю глубокого провала. Мы оставались там, пока не стемнело, и тогда дон Хуан повел меня к другому месту поблизости — громадному обрыву — утесу с совершенно отвесной каменной стеной. Утес нельзя было заметить с той тропинки, которая к нему вела, однако дон Хуан показывал мне его несколько раз раньше. Он заставил меня взглянуть через край и сказал, что весь утес был местом силы, особенно его основание, расположенное в каньоне на несколько сот футов ниже. Каждый раз, когда я смотрел на него, я испытывал неприятный озноб. Каньон всегда был темным и угрожающим.

Прежде чем мы достигли этого места, дон Хуан сказал, что дальше мне следует идти одному и встретиться с Паблито на краю утеса. Он рекомендовал, чтобы я расслабился и выполнил бег силы, чтобы смыть свою нервную усталость.

I spent the day by myself at don Genaro’s house. I slept most of the time. Don Juan came back in the late afternoon and we hiked, in complete silence, to a nearby range of mountains. We stopped at dusk and sat on the edge of a deep gorge until it was almost dark. Then don Juan led me to another place close by, a monumental cliff with a sheer vertical rock wall. The cliff was unnoticeable from the trail that led to it; don Juan, however, had shown it to me several times before. He had made me look over the edge and had told me that the whole cliff was a place of power, especially the base of it, which was a canyon several hundred feet down. Every time I had looked into it I had had a discomforting chill; the canyon was always dark and menacing.

Before we reached the place, don Juan said that I had to go on by myself and meet Pablito on the edge of the cliff. He recommended that I should relax and perform the gait of power in order to wash away my nervous tiredness.

Дон Хуан шагнул в сторону влево от тропы, и темнота просто поглотила его. Я хотел остановиться и посмотреть, куда он делся, но тело мне не повиновалось. Я побежал, хотя устал настолько, что едва мог держаться на ногах.

Добравшись до утеса, я никого там не увидел и продолжал бежать на месте, тяжело дыша. Через некоторое время я немного расслабился. Я стоял неподвижно, прислонившись спиной к камню, и тут заметил фигуру человека в нескольких футах от меня. Казалось, он прятал лицо в ладонях. Я вначале очень испугался и дернулся, как пружина, но затем решил, что это, должно быть, Паблито, и без всяких колебаний подошел к нему. Я громко позвал Паблито по имени, полагая, что он не узнал меня и так испугался, что прикрыл голову, чтобы ничего не видеть. Но прежде чем я коснулся его, какой-то необъяснимый страх овладел мною. Мое тело застыло на месте с протянутой рукой, уже готовой к прикосновению. Человек поднял голову. Это был не Паблито! Его глаза сверкали, как два огромных зеркала, как глаза тигра. Мое тело отскочило назад. Мышцы напряглись, а затем сняли оцепенение без малейшего вмешательства со стороны моей воли. Я выполнил прыжок назад, такой быстрый и сильный и такой огромный, что в нормальных обстоятельствах я бы непременно погрузился в грандиозную спекуляцию по этому поводу. Как бы там ни было, но мой страх был настолько вне всяких пределов, что у меня не было ни малейшей склонности к размышлению. Я убежал бы отсюда со скоростью звука, если бы кто-то не схватил меня за руку. Это ощущение швырнуло меня в состояние полнейшей паники. Я закричал. Мой крик вместо того, чтобы быть визгом, как я ожидал, прозвучал длинным, захватывающим дух воплем.

 Don Juan stepped aside, to the left of the trail, and the darkness simply swallowed him. I wanted to stop and examine where he had gone, but my body did not obey. I began to jog although I was so tired that I could hardly keep on my feet.

When I reached the cliff I could not see anyone there and I went on jogging in place, breathing deeply. After a while I relaxed a bit; I stood motionless with my back against a rock, and I noticed then the shape of a man a few feet away from me. He was sitting, hiding his head in his arms. I had a moment of intense fright and recoiled, but then I explained to myself that the man must be Pablito, and without any hesitation I advanced towards him. I called Pablito’s name out loud. I figured that he must have been uncertain of who I was and had become so scared that he had covered his head not to look. But before I reached him some inexplicable fear took possession of me. My body froze on the spot with my right arm already extended to touch him. The man lifted his head up. It was not Pablito! His eyes were two enormous mirrors, like a tiger’s eyes. My body jumped backwards; my muscles tensed and then released the tension without the slightest influence of my volition, and I performed a backward leap, so fast and so far that under normal conditions I would have plunged into a grandiose speculation about it. As it was, however, my fright was so out of proportion that I had no inclination for pondering, and I would have run out of there had it not been that someone held my arm forcibly. The feeling that someone was holding me by the arm threw me into total panic; I screamed. My outburst, instead of being the shriek I thought it should have been, was a long chilling yell.

 Я повернулся к своему противнику. Это был Паблито, который трясся еще больше, чем я. Моя нервозность достигла предела. Я не мог разговаривать, зубы стучали, по спине бегали мурашки, заставляя меня непроизвольно дергаться. Я вынужден был дышать через рот.

Паблито сказал между щелканьем зубов, что «нагваль» поджидал его и что он едва спасся от его клыков, когда наткнулся на меня, а я чуть не убил его своим воплем. Пытаясь засмеяться, я издал самые жуткие звуки, какие только можно вообразить. Немного успокоившись, я рассказал Паблито, что, очевидно, то же самое произошло и со мной. Неожиданным для меня итогом происшедшего явилось полное исчезновение усталости. Вместо этого я ощущал невероятный прилив сил и хорошего самочувствия. Паблито, казалось, испытывал то же ощущение. Мы начали глупо и нервно посмеиваться.

 I turned to face my assailant. It was Pablito, who was shaking even more than me. My nervousness was at its peak. I could not talk, my teeth chattered and ripples went through my back, making me jerk involuntarily. I had to breathe through my mouth.

Pablito said, between chatters, that the «nagual» had been waiting for him, that he had barely gotten out of its clutches when he bumped into me, and that I had nearly killed him with my yell. I wanted to laugh and made the most weird sounds imaginable. When I regained my calmness I told Pablito that apparently the same thing had happened to me. The end result in my case had been that my fatigue had vanished; I felt instead an uncontainable surge of strength and well-being. Pablito seemed to be experiencing the same sensations; we began to giggle in a nervous silly way.

 Я услышал в отдалении шорох мягких и осторожных шагов. Паблито, очевидно, еще не слышал их и отреагировал на то, что я застыл. Я был уверен, что кто-то приближался к месту, где мы стояли. Мы повернулись в направлении звука. Секунду спустя появились силуэты дона Хуана и дона Хенаро. Они шли медленно и остановились в четырех-пяти футах от нас. Дон Хуан стал лицом ко мне, а дон Хенаро — к Паблито. Я хотел рассказать дону Хуану, как что-то испугало меня до безумия, но Паблито схватил меня за руку. Я знал, что он имеет в виду. Что-то странное было в донах Хуане и Хенаро. Когда я посмотрел на них, мои глаза начали выходить из фокуса.

Дон Хенаро сказал что-то резко и повелительно. Я не понял, что он сказал, но «знал», что он приказывает нам не скашивать глаза.

— Темнота опустилась на мир, — сказал дон Хуан, глядя на небо.

 I heard the sound of soft and careful steps in the distance. I detected the sound before Pablito. He appeared to react to my stiffening. I had the certainty that someone was approaching the place where we were. We turned in the direction of the sound; a moment later the silhouettes of don Juan and don Genaro became visible. They were walking calmly and stopped four or five feet away from us; don Juan was facing me and don Genaro faced Pablito. I wanted to tell don Juan that something had scared me nearly out of my wits, but Pablito squeezed my arm. I knew what he meant. There was something strange about don Juan and don Genaro. As I looked at them my eyes began to get out of focus.

Don Genaro gave a sharp command. I did not understand what he had said, but I «knew» he had meant that we should not cross our eyes.

«The darkness has settled on the world,» don Juan said, looking at the sky.

 Дон Хенаро начертил на земле ущербный месяц. Мгновение мне казалось, что он использовал какой-то светящийся мел, но затем я сообразил, что в руках у него ничего нет. Я воспринимал воображаемый полумесяц, который он нарисовал своим пальцем. Он велел мне и Паблито сесть на внутреннюю кривую выпуклого края, в то время как дон Хуан и он сели на концы полумесяца, скрестив ноги, в четырех-пяти футах от нас.  Don Genaro drew a half-moon on the hard ground. For a moment it seemed to me that he had used some iridescent chalk, but then I realized that he was not holding anything in his hands; I was perceiving the imaginary half-moon that he had drawn with his finger. He made Pablito and me sit on the inner curve of the convex edge, while he and don Juan sat cross-legged on the extreme ends of the half-moon, six or seven feet away from us.
 Первым заговорил дон Хуан. Они собирались показать нам своих союзников. Он сказал, что если мы посмотрим внимательно, то у каждого из них сбоку у пояса сможем увидеть что-то вроде тряпки или носового платка, подвешенного к поясу. Дон Хенаро добавил, что помимо тряпочек у них на поясах были две круглые, похожие на пуговицы штуковины, и что мы должны смотреть на их пояса до тех пор, пока не увидим и «тряпочки», и «пуговицы».  Don Juan spoke first; he said that they were going to show us their allies. He told us that if we would gaze at their left sides, between their hips and their rib bones, we would «see» something like a rag or a handkerchief hanging from their belts. Don Genaro added that next to the rags on their belts there were two round button-like things, and that we should gaze at their belts until we «saw» the rags and the buttons.
 Прежде чем дон Хенаро договорил, я уже заметил какие-то плоские предметы, подобные кускам ткани, и по одному круглому камешку, которые висели у каждого из них на поясе. Союзники дона Хуана были более темными и каким-то образом более угрожающими, чем у дона Хенаро. Моей реакцией была смесь любопытства и страха. Я реагировал животом, поскольку ни о чем не мог судить разумным образом.  Before don Genaro had spoken I had already noticed some flat item, like a piece of cloth, and one round pebble that hung from their belts. Don Juan’s allies were darker and more menacing than don Genaro’s. My reaction was a mixture of curiosity and fear. My reactions were experienced in my stomach and I was not judging anything in a rational manner.
 Дон Хуан и дон Хенаро коснулись своих поясов, и, казалось, отцепили темные кусочки ткани. Они взяли их левыми руками. Дон Хуан подбросил свой в воздух у себя над головой, но дон Хенаро позволил своему мягко опуститься на землю. Кусочки ткани распахнулись, как будто хозяева, подбросив, заставили их расстелиться, как совершенно гладкие носовые платки. Они опускались, медленно ныряя, как воздушные змеи. Движение союзника дона Хуана было точно таким же, как несколько дней назад, когда он кружил возле меня. Когда «кусочки ткани» приблизились к земле, они стали твердыми, круглыми и массивными, но сначала они свернулись, как бы упав на дверную ручку, а затем расправились.  Don Juan and don Genaro reached for their belts and seemed to unhook the dark pieces of cloth. They took them with their left hands; don Juan flung his in the air above his head, but don Genaro let his drop to the ground gently. The pieces of cloth stretched as if the hurling and the dropping had made them spread like perfectly smooth handkerchiefs; they descended slowly, bobbing like kites. The movement of don Juan’s ally was the exact replica of what I had perceived him doing when he had whirled around days before. As the pieces of cloth got closer to the ground, they became solid, round and massive. They first curled as though they had fallen over a door knob, then they expanded.

 Платок дона Хуана вырос в объемную тень. Она выступила вперед и двинулась к нам, дробя мелкие камни и твердые куски земли. Она подошла к нам на три-четыре фута до самого углубления полумесяца между доном Хуаном и доном Хенаро. В какой-то момент мне показалось, что она собирается прокатиться через нас и растереть нас в пыль. Мой ужас в этот миг был подобен пылающему огню. Тень передо мной была гигантской, наверное, около четырнадцати футов высотой и шести — в ширину, и она двигалась, как бы чувствуя дорогу без всяких глаз. Она дергалась и раскачивалась. Я знал, что она разыскивает меня. Паблито в этот момент прижал голову к моей груди. Ощущение, которое вызвало его движение, рассеяло часть пугающего внимания, которое я сфокусировал на тени. Тень, казалось, стала рассыпаться, судя по ее беспорядочным рывкам, а затем скрылась из виду, слившись с окружающей темнотой.

Я потряс Паблито. Он поднял голову и издал сдавленный крик. Я взглянул вверх. На меня смотрел незнакомый человек. Он, видимо, был раньше позади тени, может быть, прятался за ней. Он был довольно высоким и стройным, совсем без волос. У него было длинное лицо, и вся левая сторона его головы была покрыта какой-то болячкой или экземой. Его глаза дико горели, рот был полуоткрыт. На нем был какой-то странный костюм, похожий на пижаму со слишком короткими штанами. Я не мог различить, был ли он обут. Он долгое время стоял, глядя на нас и как бы ожидая просвета, чтобы броситься на нас и разорвать в клочья. Такая ярость была в его глазах… Это была не ненависть или жестокость, скорее — животное желание растерзать. Я больше не мог выдерживать напряжения и хотел принять боевую позицию, которой дон Хуан обучил меня несколько лет назад. И я бы так и сделал, если бы Паблито не зашептал, что союзник не может пересечь линию, которую дон Хенаро нарисовал на земле. До меня дошло, что там действительно была яркая линия, которая, казалось, отделяла все, что было перед нами.

Don Juan’s grew into a voluminous shadow. It took the lead and moved towards us, crushing small rocks and hard lumps of dirt. It came within four or five feet of us to the very dip of the half-moon, between don Juan and don Genaro. At one moment I thought it was going to roll over us and pulverize us. My terror at that instant was like a burning fire. The shadow in front of me was gigantic, perhaps fourteen feet high and six feet across. It moved as if it were feeling its way around with no eyes. It jerked and wobbled. I knew that it was looking for me. Pablito at that moment hid his head against my chest. The sensation that his movement produced in me dispelled some of the awesome attention that I had focused on the shadow. The shadow seemed to become disassociated, judging by its erratic jerks, and then it moved out of sight, merging with the darkness around.

I shook Pablito. He lifted his head and let out a muffled scream. I looked up. A strange man was staring at me. He seemed to have been right behind the shadow, perhaps hiding behind it. He was rather tall and lanky, he had a long face, no hair, and the left side of his head was covered by a rash or an eczema of some sort. His eyes were wild and shiny; his mouth was half open. He wore some strange pajama-like clothing; his pants were too short for him. I could not distinguish whether or not he had shoes on. He stood looking at us for what seemed to be a long time, as if waiting for an opening in order to lurch at us and tear us apart. There was so much intensity in his eyes. It was not hatred or violence but some sort of animal feeling of distrust. I could not stand the tension any longer. I wanted to adapt a fighting position that don Juan had taught me years before and I would have done so had it not been for Pablito, who whispered that the ally could not go over the line that don Genaro had drawn on the ground. I realized then that there was indeed a bright line that seemed to detain whatever was in front of us.

 Через секунду человек двинулся влево и исчез, как и тень перед ним. У меня было ощущение, что дон Хуан и дон Хенаро отозвали их назад.Последовала короткая спокойная пауза. Я больше не видел на концах полумесяца дона Хуана и дона Хенаро. Внезапно раздался звук падения двух маленьких камешков на твердую каменистую почву рядом с нами, и мгновенно весь участок перед нами был освещен расплывчатым желтоватым светом. Прямо перед нами находилось огромное хищное животное — тошнотворно выглядевший койот или волк. Все его тело было покрыто чем-то белесым, словно пот или слюна. Его шерсть была мокрой и взлохмаченной, глаза — дикими. Он взвыл со слепой яростью, которая бросила меня в дрожь. Его челюсти дрожали, и клочья слюны разлетались вокруг. Он загребал лапами землю, как бешеная собака, пытающаяся сорваться с цепи. Затем он поднялся на задние лапы и стал быстро перебирать передними, щелкая челюстями. Вся его ярость, казалось, была сконцентрирована на том, чтобы сломать какой-то барьер перед нами.  After a moment the man moved away to the left, just like the shadow before. I had the sensation that don Juan and don Genaro had called them both back.There was a short quiet pause. I could not see don Juan or don Genaro any more; they were no longer sitting on the points of the half-moon. Suddenly I heard the sound of two small pebbles hitting the solid rock floor where we were sitting, and in a flash the area in front of us lit up as if a mellow yellowish light had been turned on. In front of us there was a ravenous beast, a giant nauseating-looking coyote or wolf. Its whole body was covered with a white secretion like perspiration or saliva. Its hair was raggedy and wet. Its eyes were wild. It growled with a blind fury that sent chills through me. Its jaw shivered and globs of saliva flew all over the place. It pawed the ground like a mad dog trying to get loose from a chain. Then it stood on its hind legs and moved its front paws and its jaws rabidly. All its fury seemed to be concentrated on breaking some barrier in front of us.
 Я осознал, что мой страх перед этим бешеным животным был другого сорта, чем страх перед теми двумя привидениями. К этому животному я испытывал отвращение и ужас. Я в полном бессилии смотрел на его ярость. Внезапно оно, казалось, потеряло свою дикость и скрылось из виду.  I became aware that my fear of that crazed animal was of a different sort than the fear of the two apparitions I had witnessed before. My dread of that beast was a physical revulsion and horror. I looked on in utter impotence at its rage. Suddenly it seemed to lose its wildness and trotted out of sight.
 Затем я услышал или почувствовал, как еще что-то приближается к нам. Совершенно внезапно перед нами появилась фигура колоссального зверя из семейства кошачьих. Сначала я видел только ее глаза в темноте. Они были огромными и неподвижными, как два озера, отражающие свет. Она всхрапнула и зарычала тихо и грозно, потом выдохнула воздух и стала метаться взад-вперед перед нами, не отрывая от нас глаз. Она не обладала тем электрическим свечением, какое было у койота, и я не мог четко рассмотреть ее контуров, но знал, что ее присутствие было бесконечно более опасным, чем присутствие другого зверя. Она как будто копила силу для нападения. Я чувствовал, что этот зверь настолько смел, что может превзойти свои границы. Паблито, должно быть, был такого же мнения, потому что он прошептал, что мне следует пригнуть голову и лечь почти вплотную к земле. Через секунду кошка атаковала. Она побежала прямо на нас, а затем прыгнула, вытянув лапы вперед. Я закрыл глаза и обхватил голову руками, прижавшись к земле. Животное разорвало защитную линию, которую дон Хенаро начертил вокруг нас, и уже находилось прямо над нами. Я чувствовал ее вес, прижимающий меня к земле. Мех ее живота терся о мою шею. Казалось, ее передние лапы в чем-то завязли, и она дергалась, чтобы освободиться. Я ощущал ее рывки и дерганья, слышал ее дьявольское шипение. Тут я понял, что пропал. У меня появилось неопределенное чувство разумного выбора, и я хотел спокойно отдаться своей судьбе и умереть здесь, но я боялся физической боли умирания при таких ужасных обстоятельствах. Затем какая-то странная сила вырвалась из моего тела. Казалось, тело отказывалось умирать и собрало всю свою силу в левое плечо и руку. Я почувствовал мощную волну, прошедшую по ним. Что-то неконтролируемое охватило мое тело. Нечто такое, что заставило меня столкнуть с нас массивный и опасный груз зверя. Паблито реагировал точно так же, и мы оба поднялись сразу. Так много энергии было высвобождено нами обоими, что животное отлетело, как тряпичная кукла.  I heard then something else coming towards us, or perhaps I sensed it; all of a sudden the shape of a colossal feline loomed in front of us. I first saw its eyes in the darkness; they were huge and fixed like two pools of water reflecting light. It snorted and growled softly. It exhaled air and moved back and forth in front of us without taking its eyes away from us. It did not have the electric glow that the coyote had; I could not distinguish its features clearly, and yet its presence was infinitely more ominous than the other beast’s. It seemed to be gathering strength; I felt that it was so daring that it would go beyond its limits. Pablito must have had a similar feeling, for he whispered that I should duck my head and lie almost flat against the ground. A second later the feline charged. It ran towards us and then it leaped with its paws extended forward. I closed my eyes and hid my head in my arms against the ground. I felt that the beast had ripped the protective line that don Genaro had drawn around us and was actually on top of us. I felt its weight pinning me down; the fur on its belly rubbed against my neck. It seemed that its forelegs were caught in something; it wriggled to set itself free. I felt its jerking and prodding and heard its diabolic puffing and hissing. I knew then that I was lost. I had a vague sense of a rational choice and I wanted to resign myself calmly to my fate of dying there, but I was afraid of the physical pain of dying under such awful circumstances. Then some strange force surged from my body; it was as if my body refused to die and pooled all its strength in one single point, my left arm and hand. I felt an indomitable surge coming through it. Something uncontrollable was taking possession of my body, something that forced me to push the massive malignant weight of that beast off of us. Pablito seemed to have reacted in the same fashion and we both stood up at once; there was so much energy created by both of us that the beast was flung like a rag doll.
 Напряжение было огромным. Я свалился на землю, хватая воздух ртом. Мышцы моего живота были так напряжены, что я не мог дышать. Я не обращал внимания на Паблито и на то, что он делает. Наконец я заметил, что дон Хуан и дон Хенаро помогают мне сесть. Я увидел Паблито, распростертого на земле лицом вниз. Казалось, он потерял сознание. Усадив меня, они взялись за Паблито. Они растирали его живот и спину, и через некоторое время он мог сесть сам.  The exertion had been supreme. I collapsed on the ground, panting for air. The muscles of my stomach were so tense that I could not breathe. I did not pay any attention to what Pablito was doing. I finally noticed that don Juan and don Genaro were helping me to sit up. I saw Pablito spread on the ground face down with his arms outstretched. He seemed to have fainted. After they had made me sit up, don Juan and don Genaro helped Pablito. Both of them rubbed his stomach and back. They made him stand up and after a while he could sit up by himself again.
 Дон Хуан и дон Хенаро уселись на концах полумесяца и начали двигаться перед нами, как по какому-то невидимому рельсу, который они использовали, чтобы менять свое положение туда и сюда с одного конца полумесяца на другой. От их движения у меня закружилась голова. Наконец они остановились рядом с Паблито и начали шептать ему в уши. Через секунду они поднялись все трое сразу и пошли к краю утеса. Дон Хенаро поднял Паблито, как ребенка. Тело Паблито было твердым, как доска. Дон Хуан взял его за щиколотки. Они раскрутили его, чтобы набрать инерцию и силу, а затем отпустили, забросив его тело через край утеса в бездну.  Don Juan and don Genaro sat on the ends of the half-moon, and then they began to move in front of us as if a rail existed between the two points, a rail that they were using to shift their positions back and forth from one side to the other. Their movements made me dizzy. They finally stopped next to Pablito and began to whisper in his ear. After a moment they stood up, all three of them at once, and walked to the edge of the cliff. Don Genaro lifted Pablito as if he were a child. Pablito’s body was stiff like a board; don Juan held Pablito by the ankles. He whirled him around, seemingly to gain momentum and force, and finally he let go of his legs and hurled his body out over the abyss away from the edge of the cliff.

 Я видел тело Паблито на фоне темного западного неба. Оно описывало круги, точно так же, как раньше это делал дон Хуан. Круги были медленными. Паблито, казалось, набирал высоту, вместо того, чтобы падать. Затем круги стали ускоряться. На секунду тело Паблито зависло, завертелось, как диск, а затем растаяло. Мне показалось, что он исчез в воздухе.

Дон Хуан и дон Хенаро подошли ко мне, опустились на корточки и стали шептать мне в уши. Каждый из них говорил разное, но у меня не было затруднений в том, чтобы выполнять их команды. Казалось, я был «расщеплен» в тот же момент, когда они сказали свои первые слова. Я почувствовал, что они делают со мной то же самое, что и с Паблито. Дон Хенаро раскрутил меня, и потом у меня на какой-то момент появилось совершенно сознательное ощущение вращения в воздухе или парения. Затем я несся сквозь воздух, падая вниз на землю с огромной скоростью. Падая, я чувствовал, что моя одежда срывается с меня, затем испарилось мое тело, и, наконец, осталась только голова.

I saw Pablito’s body against the dark western sky. It described circles, just like don Juan’s body had done days before; the circles were slow. Pablito seemed to be gaining altitude instead of falling down. Then the circling became accelerated; Pablito’s body twirled like a disk for a moment and then it disintegrated. I perceived that it had vanished in thin air.

Don Juan and don Genaro came to my side, squatted by me and proceeded to whisper in my ears. Each said something different, yet I had no trouble in following their commands. It was as if I became «split» the instant they uttered their first words. I felt that they were doing with me what they had done with Pablito. Don Genaro made me whirl and then I had the thoroughly conscious sensation of spinning or floating for a moment. Next I was rushing through the air, plummeting down to the ground at a tremendous speed. I felt, as I was falling, that my clothes were ripping off, then my flesh fell off, and finally only my head remained. I had the very clear sensation that as my body became dismembered I lost my superfluous weight, and thus my falling lost its momentum and my speed decreased. My descent was no longer a vertigo. I began to move back and forth like a leaf. Then my head was stripped of its weight and all that was left of «me» was a square centimeter, a nugget, a tiny pebble-like residue.

 У меня было очень ясное ощущение, что мое тело расчленилось. Исчез мой чрезмерный вес, и падение потеряло инерцию, а скорость уменьшилась. Мое снижение не было больше пикированием. Я начал парить взад-вперед, как падающий лист, затем голова тоже лишилась веса, и все, что осталось от «меня», было квадратным сантиметром, комочком, тонкой линзой. Все мои чувства были сконцентрированы в этом комочке.

Затем это оставшееся нечто как будто взорвалось и разлетелось на тысячу кусков. Я знал, или что-то знало, что я осознаю тысячью кусков сразу. Я был самим осознанием. Затем какая-то часть моего осознания начала собираться. Она росла, увеличивалась. Она стала локализованной, и мало-помалу я обрел чувство границ осознания или что-то вроде этого. И внезапно тот «я», который был мне знаком, превратился в захватывающий дух калейдоскоп всех вообразимых комбинаций «прекрасных» сцен. Я как будто смотрел на тысячи картин мира, людей и вещей.

All my feeling was concentrated there; then the nugget seemed to burst and I was a thousand pieces. I knew, or something somewhere knew, that I was aware of the thousand pieces at once. I was the awareness itself.

Then some part of that awareness began to be stirred; it rose, grew. It became localized, and little by little I regained the sense of boundaries, consciousness or whatever, and suddenly the «me» I knew and was familiar with erupted into the most spectacular view of all the imaginable combinations of «beautiful» scenes; it was as if I were looking at thousands of pictures of the world, of people, of things.

 Затем картина стала туманной. У меня было ощущение, что сцены проносятся перед моими глазами на все более высокой скорости, пока ни одну из них я уже не мог выделить. Наконец передо мной словно предстало все устройство мира, несущегося перед моими глазами, как неразрывная бесконечная цепь.Внезапно я увидел себя стоящим на скале рядом с доном Хуаном и доном Хенаро. Они прошептали, что выдернули меня назад, и что я был свидетелем неизвестного, о котором никто не может говорить. Они сказали, что собираются швырнуть меня в него еще раз и что я должен позволить крыльям своего восприятия развернуться так, чтобы они коснулись одновременно и тоналя, и нагваля, а не бросались от одного к другому.  The scenes then became blurry. I had the sensation that they were being passed in front of my eyes at a greater speed until I could not single out any of them for examination. Finally it was as if I were witnessing the organization of the world rolling past my eyes in an unbroken, endless chain.I suddenly found myself standing on the cliff with don Juan and don Genaro. They whispered that they had pulled me back, and that I had witnessed the unknown that no one can talk about. They said that they were going to hurl me into it once more, and that I should let the wings of my perception unfold and touch the «tonal» and the «nagual» at once without being aware of going back and forth from one to the other.
 У меня опять было ощущение, что меня развернули, бросили, ощущение падения, вращения на большой скорости. Затем я взорвался, распался. Что-то во мне поддалось. Тут я полностью осознал, что во мне затронут некий секретный резервуар, и что его содержимое неудержимо хлынуло наружу. Освободилось нечто такое, что я всю жизнь держал замкнутым. Больше не существовало того сладкого единства, которое я называл «я». Не было ничего, и, тем не менее, это ничто было наполнено до краев. Это не была темнота или свет. Это не был холод или жара. Это не было приятно или неприятно. Не то чтобы я двигался, или парил, или был неподвижен. И не был я также единой частицей, самим собой, каким я привык быть. Я был мириадами частиц, которые все были мной. Колонии разделенных частиц, которые имели особую связь друг с другом и могли объединиться, чтобы неизбежно сформировать единое осознание, мое человеческое осознание. Не то чтобы я знал все это без тени сомнения, потому что мне нечем было «знать», но все мое единое осознание «знало», что «я» и «меня» знакомого мира было колонией, конгломератом раздельных и независимых ощущений, неразрывно связанных между собой. Именно эта неразрывная связь моих бесчисленных осознаний, то отношение, которые эти части имели друг к другу, и была моей жизненной силой.  I again had the sensations of being tossed, spinning, and falling down at a tremendous speed. Then I exploded. I disintegrated. Something in me gave out; it released something I had kept locked up all my life. I was thoroughly aware then that my secret reservoir had been tapped and that it poured out unrestrainedly. There was no longer the sweet unity I call «me.» There was nothing and yet that nothing was filled. It was not light or darkness, hot or cold, pleasant or unpleasant. It was not that I moved or floated or was stationary, neither was I a single unit, a self, as I am accustomed to being. I was a myriad of selves which were all «me,» a colony of separate units that had a special allegiance to one another and would join unavoidably to form one single awareness, my human awareness. It was not that I «knew» beyond the shadow of a doubt, because there was nothing I could have «known» with, but all my single awarenesses «knew» that the «I,» the «me,» of my familiar world was a colony, a conglomerate of separate and independent feelings that had an unbending solidarity to one another. The unbending solidarity of my countless awarenesses, the allegiance that those parts had for one another was my life force.
 Для описания этого объединенного ощущения можно было бы сказать, что крупинки осознания были рассеяны. Каждая из них осознавала себя, и ни одна не была более важной, чем другая. Затем что-то согнало их, и они объединились, и оказались в области, где все должны были слиться в одно облако, в «меня», которого я знал. Когда «я», «я сам» оказывался таким, то я мог быть свидетелем связных сцен деятельности мира, сцен, которые относились к другим мирам, и таких, которые, как я полагал, были чистым воображением, или сцеп, которые относились к «чистому мышлению», то есть я видел интеллектуальные системы или идеи, стянутые вместе для словесного выражения. В некоторых сценах я от души разговаривал сам с собой. После каждой из этих связных картин «я» распадался в ничто опять.  A way of describing that unified sensation would be to say that those nuggets of awareness were scattered; each of them was aware of itself and none was more predominant than the other. Then something would stir them, and they would join and emerge onto an area where all of them had to be pooled in one clump, the «me» I know. As «me» «myself» then I would witness a coherent scene of worldly activity, or a scene that pertained to other worlds and which I thought must have been pure imagination, or a scene that pertained to «pure thinking,» that is, I had views of intellectual systems, or of ideas strung together as verbalizations. In some scenes I talked to myself to my heart’s content. After every one of those coherent views the «me» would disintegrate and be nothing once more.

 Во время одной из таких экскурсий в связную картинку я оказался на скале с доном Хуаном. Я мгновенно сообразил, что я — это тот «я», с которым я знаком. Я физически ощутил себя как реального. Я, скорее, был в мире, чем смотрел на него.Дон Хуан обнял меня, как ребенка. Я мог видеть его глаза в темноте. Они были добрыми. Казалось, в них был вопрос. Я знал, что это за вопрос. Невыразимое действительно было невыразимым.

— Ну? — сказал он тихо, как если бы ему нужно было мое подтверждение.

 During one of those excursions into a coherent view I found myself on the cliff with don Juan. I instantly realized that I was then the total «me» I am familiar with. I felt my physicality as real. I was in the world rather than merely viewing it.Don Juan hugged me like a child. He looked at me. His face was very close. I could see his eyes in the darkness. They were kind. They seemed to hold a question. I knew what it was. The unspeakable was truly unspeakable.

«Well?» he asked softly, as if he would need my reaffirmation.

 Я был бессловесен. Слова «онемелый», «ошеломленный», «смущенный» и так далее ни в коей мере не могли описать моих чувств в данный момент. Я не был плотным. Я знал, что дону Хуану пришлось схватить и удерживать меня силой на земле, иначе бы я взлетел в воздух и исчез. Я не боялся исчезнуть. Меня страстно тянуло в «неизвестное», где мое осознание не было объединенным.Надавливая на мои плечи, дон Хуан медленно привел меня к тому месту, где находился дон Хенаро. Он заставил меня лечь, а затем покрыл мягкой землей из кучи, приготовленной заранее. Он засыпал меня до шеи. Из листьев он сделал мягкую подушку, на которой могла лежать моя голова, и велел мне не двигаться и ни в коем случае не спать. Он сказал, что собирается сидеть рядом, и составлять мне компанию до тех пор, пока земля вновь не сделает твердой мою форму.  I was speechless. The words «numb,» «bewildered,» «confused,» and so on were not in any way appropriate descriptions of my feelings at that moment. I was not solid. I knew that don Juan had to grab me and keep me forcibly on the ground, otherwise I would have floated in the air and disappeared. I was not afraid of vanishing. I longed for the «unknown» where my awareness was not unified.Don Juan walked me slowly, pushing down on both of my shoulders, to an area around don Genaro’s house; he made me lie down and then covered me with soft dirt from a pile that he seemed to have prepared beforehand. He covered me up to my neck. With leaves he made a sort of pillow for my head to rest on and told me not to move or fall asleep at all. He said that he was going to sit and keep me company until the earth had again consolidated my form.
 Я чувствовал себя очень удобно, только невыносимо хотел спать. Дон Хуан не позволял. Он требовал, чтобы я разговаривал о чем угодно, только не о том, что я испытал. Сначала я не знал, что сказать, а затем спросил о доне Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро забрал Паблито и зарыл поблизости, делая с ним то же, что он со мной.  I felt very comfortable and had a nearly invincible desire to fall asleep, but don Juan would not let me. He demanded that I should talk about anything under the sun except what I had just experienced. I did not know what to talk about at first, then I asked about don Genaro. Don Juan said that don Genaro had taken Pablito and had buried him somewhere around there and was doing with him what he himself was doing with me.
 Я как будто и хотел поддержать разговор, но что-то во мне не было цельным. Мне все было необыкновенно безразлично; моя усталость больше походила на скуку. Похоже, дон Хуан знал, что я испытываю. Он заговорил о Паблито и о связи наших судеб. Он сказал, что стал бенефактором Паблито в то же время, когда дон Хенаро стал его учителем, и что сила сводила меня с Паблито шаг за шагом. Он заметил, что единственным различием между Паблито и мною было то, что мир Паблито как воина находился в царстве страха и давления, а мой управлялся любовью и свободой. Дон Хуан объяснил, что это вызвано различием в личностях бенефакторов. Дон Хенаро был мягким, привлекательным, забавным, тогда как он сам был строгим, сухим и прямым. Он отметил, что моя индивидуальность требовала сильного учителя и нежного бенефактора. Паблито же, напротив, нужен был добрый учитель и суровый бенефактор.  I had the desire to sustain the conversation but something in me was incomplete; I had an unusual indifference, a tiredness that was more like boredom. Don Juan seemed to know how I felt. He began to talk about Pablito and how our fates were interlocked. He said that he became Pablito’s benefactor at the same time that don Genaro became his teacher, and that power had paired Pablito and me step by step. He made the emphatic remark that the only difference between Pablito and me was that while Pablito’s world as a warrior was governed by coercion and fear, mine was governed by affection and freedom. Don Juan explained that such a difference was due to the intrinsically different personalities of the benefactors. Don Genaro was sweet and affectionate and funny, while he himself was dry, authoritarian and direct. He said that my personality demanded a strong teacher but a tender benefactor, and that Pablito was the opposite; he needed a kind teacher and a stern benefactor.
 Мы продолжали говорить еще некоторое время, пока не настало утро. Когда над восточными пиками гор появилось солнце, он помог мне выбраться из-под земли.Я проснулся во второй половине дня, и мы с доном Хуаном сидели у дверей дома дона Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро все еще с Паблито и что он подготавливает его к последней встрече.

We talked for a while longer and then it was morning. When the sun appeared over the mountains on the eastern horizon, he helped me to get up from under the dirt.

After I woke up in the early afternoon, don Juan and I sat by the door of don Genaro’s house. Don Juan said that don Genaro was still with Pablito, preparing him for the last encounter.

 — Завтра ты и Паблито отправитесь в неизвестное, — сказал он. — Я должен подготовить тебя к этому сейчас. Вы пойдете туда самостоятельно. Прошлой ночью вы оба были как мячики на резинке, а мы дергали вас туда и сюда. Завтра же вы будете предоставлены самим себе.Меня одолел зуд любопытства, и вопросы о том, что происходило со мной прошлой ночью, хлынули из меня. Мой поток не затронул его.

— Сегодня я должен выполнить самый критический маневр, — сказал он. — Я должен разыграть тебя в последний раз. И ты должен клюнуть на мой трюк.

Он засмеялся и хлопнул себя по ляжкам.

 «Tomorrow you and Pablito will go into the unknown,» he said. «I must prepare you for it now. You will go into it by yourselves. Last night you two were like yo-yos being pulled back and forth; tomorrow you will be on your own.»I had then a rush of curiosity, and questions about my experiences of the night before just poured out of me. He was unruffled by my barrage.

«Today I have to accomplish a most crucial maneuver,» he said. «I have to trick you for the last time. And you must fall for my tricking.»

He laughed and slapped his thighs.

 — Первое упражнение, которое Хенаро хотел показать вам прошлой ночью — как маги используют нагваль, — продолжал он. — Нет возможности подобраться к объяснению магов, если по своей воле не используешь нагваль или, скорее, по собственной воле не используешь тональ для того, чтобы твои действия в нагвале обрели смысл. Еще один способ объяснить все это — сказать, что внимание тоналя должно превалировать, если собираешься использовать нагваль так, как это делают маги.Я сказал ему, что вижу противоречие в его утверждениях. С одной стороны, два дня назад он дал мне невероятнейшее объяснение своих поразительных действий в течение ряда лет, действий, нацеленных на изменение моей картины мира. А теперь он хочет, чтобы эта самая картина превалировала.  «What Genaro wanted to show you with the first exercise the other night was how sorcerers use the nagual,» he went on. «There’s no way to get to the sorcerers’ explanation unless one has willingly used the nagual, or rather, unless one has willingly used the tonal to make sense out of one’s actions in the nagual. Another way of making all this clear is to say that the view of the tonal must prevail if one is going to use the nagual the way sorcerers do.»I told him that I had found a blatant incongruity in what he had just said. On the one hand, he had given me, two days before, an incredible recapitulation of his studied acts over a period of years, acts designed to affect my view of the world; and on the other hand, he wanted that same view to prevail.
 — Одно к другому не относится, — сказал он. — Порядок в нашем восприятии является исключительно царством тоналя. Только там наши действия могут иметь последовательность, только там они являются лесенкой, на которой можно считать ступеньки. В нагвале ничего подобного нет. Поэтому картина тоналя — это инструмент. Но он не только лучший инструмент, но и единственный, который мы имеем.Прошлой ночью пузырь твоего восприятия раскрылся, и его крылья развернулись. Больше мне нечего сказать об этом. Невозможно объяснить, что с тобой произошло. Я не пытаюсь, и тебе не советую. Достаточно сказать, что крылья твоего восприятия были созданы для осознания твоей целостности. Прошлой ночью ты вновь и вновь двигался между нагвалем и тоналем. Тебя швыряли дважды для того, чтобы не осталось возможности ошибок. Второй раз ты испытал полный удар путешествия в неизвестное. И тогда твое восприятие развернуло свои крылья. Что-то внутри тебя поняло свою истинную природу. Ты — пучок.  «One thing has nothing to do with the other,» he said. «Order in our perception is the exclusive realm of the tonal; only there can our actions have a sequence; only there are they like stairways where one can count the steps. There is nothing of that sort in the nagual. Therefore, the view of the tonal is a tool, and as such it is not only the best tool but the only one we’ve got.»Last night your bubble of perception opened and its wings unfolded. There is nothing else to say about it. It is impossible to explain what happened to you, so I’m not going to attempt to and you shouldn’t try to either. It should be enough to say that the wings of your perception were made to touch your totality. Last night you went back and forth from the nagual to the tonal time and time again. You were hurled in twice so as to leave no possibility for mistakes. The second time you experienced the full impact of the journey into the unknown. And your perception unfolded its wings when something in you realized your true nature. You are a cluster.
 Это объяснение магов. Нагваль невыразим. Все возможные ощущения, и существа, и личности плавают в нем, как баржи — мирно, неизменно, всегда. Это идея жизни связывает их вместе. Ты сам обнаружил это прошлой ночью. То же с Паблито. И то же было с Хенаро, когда он впервые путешествовал в неизвестное, и со мной. Когда клей жизни связывает все эти чувства воедино, возникает существо, теряющее ощущение своей истинной природы, ослепленное суетой и сиянием места, где оно оказалось — тоналем. Тональ — это то, где существует всякий объединенный организм. Существо впрыскивается в тональ, как только сила жизни связывает все необходимые ощущения. Я однажды говорил тебе, что тональ начинается с рождения и кончается смертью. Я говорил это потому, что знаю: как только сила жизни оставляет тело, все эти единые осознания распадаются и возвращаются назад туда, откуда они пришли — в нагваль. То, что делает воин, путешествуя в неизвестном, очень похоже на умирание, только вот его пучок единых ощущений не распадается, а лишь немного расширяется, не теряя своей целостности. В смерти, однако, они тонут глубоко и двигаются независимо, как если бы они никогда не были единым целым.  «This is the sorcerers’ explanation. The nagual is the unspeakable. All the possible feelings and beings and selves float in it like barges, peaceful, unaltered, forever. Then the glue of life binds some of them together. You yourself found that out last night, and so did Pablito, and so did Genaro the time he journeyed into the unknown, and so did I. When the glue of life binds those feelings together a being is created, a being that loses the sense of its true nature and becomes blinded by the glare and clamor of the area where beings hover, the tonal. The tonal is where all the unified organization exists. A being pops into the tonal once the force of life has bound all the needed feelings together. I said to you once that the tonal begins at birth and ends at death; I said that because I know that as soon as the force of life leaves the body all those single awarenesses disintegrate and go back again to where they came from, the nagual. What a warrior does in journeying into the unknown is very much like dying, except that his cluster of single feelings do not disintegrate but expand a bit without losing their togetherness. At death, however, they sink deeply and move independently as if they had never been a unit.»

 Я хотел сказать ему, насколько точно он описал мой опыт, но он не дал мне договорить.- Нет способа говорить о неизвестном, — сказал он. — Можно быть только свидетелем его. Объяснение магов гласит, что у каждого из нас есть центр, из которого можно быть свидетелем нагваля, — это воля. Поэтому воин может отправляться в нагваль и позволять своему пучку складываться и перестраиваться всевозможными способами. Я уже говорил тебе, что способ выражения нагваля — это личное дело. Я имел в виду, что от самого воина зависит направление изменения этого пучка. Исходной позицией являются человеческая форма или человеческое существо. Быть может, она нам просто всего милее. Однако есть бесчисленное количество других форм, которые может принять пучок. Я говорил тебе, что маг может принять любую форму, какую хочет. Это правда. Воин, владеющий целостностью самого себя, может перераспределить частицы своего пучка любым вообразимым способом. Сила жизни — вот что делает такие объединения возможными. Когда сила жизни иссякнет — не будет никакого способа вновь собрать пучок.

Я назвал этот пучок пузырем восприятия. Я также говорил, что он упакован, закрыт накрепко, и никогда не открывается до момента нашей смерти. И все же его возможно открыть. Маги явно раскрыли этот секрет, и хотя не все они достигли целостности самих себя, но знали о возможности этого. Они знали, что пузырь открывается только тогда, когда погружаешься в нагваль. Вчера я рассказал тебе обо всех тех шагах, которые ты сделал, чтобы достичь этой точки.

 I wanted to tell him how completely homogeneous were his statements with my experience. But he did not let me talk.»There is no way to refer to the unknown,» he said. «One can only witness it. The sorcerers’ explanation says that each of us has a center from which the nagual can be witnessed, the will. Thus, a warrior can venture into the nagual and let his cluster arrange and rearrange itself in any way possible. I’ve said to you that the expression of the nagual is a personal matter. I meant that it is up to the individual warrior himself to direct the arrangement and rearrangements of that cluster. The human form or human feeling is the original one, perhaps it is the sweetest form of them all to us; there are, however, an endless number of alternative forms which the cluster may adopt. I’ve said to you that a sorcerer can adopt any form he wants. That is true. A sorcerer who is in possession of the totality of himself can direct the parts of his cluster to join in any conceivable way. The force of life is what makes all that shuffling possible. Once the force of life is exhausted there is no way to reassemble that cluster.

«I have called that cluster the bubble of perception. I have also said that it is sealed, closed tightly, and that it never opens until the moment of our death. Yet it could be made to open. Sorcerers have obviously learned that secret, and although not all of them arrive at the totality of themselves, they know about the possibility of it. They know that the bubble opens only when one plunges into the nagual. Yesterday I gave you a recapitulation of all the steps that you have followed to arrive at that point.»

 Он пристально посмотрел на меня, как бы ожидая замечаний или вопросов. То, что он сказал мне, было вне замечаний. Я понял, что если бы он сообщил мне все это четырнадцать лет назад, до меня это просто не дошло бы. Так же, как и в любой другой момент моего ученичества. Важным был опыт, полученный мною теперь и ставший фундаментом для объяснения.  He scrutinized me as if he were waiting for a comment or a question. What he had said was beyond comment. I understood then that it would have been of no consequence if he had told me everything fourteen years before, or if he would have told it to me at any point during my apprenticeship. What was important was the fact that I had experienced with or in my body the premises of his explanation.

 — Я жду обычного вопроса, — сказал он, медленно выговаривая каждое слово.- Какого вопроса? — спросил я.

— Того, который не терпится задать твоему разуму.

— Сегодня я устраняюсь от всех вопросов. У меня действительно нет ни одного, дон Хуан.

— Это нечестно, — сказал он смеясь. — Есть особый вопрос, и мне нужно, чтобы ты его задал.

Он сказал, что если я выключу внутренний диалог хоть на мгновение, то смогу понять, что это за вопрос.

У меня появилась внезапная мысль, мгновенное озарение, и я уже знал, чего он хочет.

— «Где находилось мое тело, когда все это происходило со мной?» — выпалил я, и он схватился за живот от смеха.

 «I’m waiting for your usual question,» he said, voicing his words slowly.»What question?» I asked.

«The one your reason is itching to voice.»

«Today I relinquish all questions. I really don’t have any, don Juan.»

«That’s not fair,» he said, laughing. «There is one particular question that I need you to ask.»

He said that if I would shut off my internal dialogue for just an instant I could discern what the question was. I had a sudden thought, a momentary insight, and I knew what he wanted.

«Where was my body while all that was happening to me, don Juan?» I asked and he broke into a belly laugh.

 — И это последний трюк мага, — сказал он. — Скажем так: то, что я собираюсь тебе раскрыть, является последней крупинкой объяснения. До этого момента твой разум готов был принять идею, что мир не соответствует обычному описанию, и что в мире есть намного больше всего, чем способен увидеть глаз. Разум почти хочет и готов признать, что твое восприятие действительно скакало вверх и вниз по тому утесу. И какая-то часть тебя или даже весь ты прыгал на дно ущелья и осматривал глазами тоналя то, что там находится, как если бы ты спускался туда по веревке или по лестнице. Акт осмотра дна ущелья был венцом всех этих лет тренировки. Ты сделал это хорошо. Хенаро увидел кубический сантиметр шанса, бросая камень в тебя, который был на дне ущелья. Ты видел все. Мы с Хенаро поняли тогда без тени сомнения, что ты готов к броску в неизвестное. В тот миг ты не только видел, но и знал все о дубле, о другом.  «This is the last of the sorcerers’ tricks,» he said. «Let’s say that what I’m going to reveal to you is the last bit of the sorcerers’ explanation. Up to this point your reason has haphazardly followed my doings. Your reason is willing to admit that the world is not as the description portrays it, that there is much more to it than what meets the eye. Your reason is almost willing and ready to admit that your perception went up and down that cliff, or that something in you or even all of you leaped to the bottom of the gorge and examined with the eyes of the tonal what was there, as if you had descended bodily with a rope and ladder. That act of examining the bottom of the gorge was the crown of all these years of training. You did it well. Genaro saw the cubic centimeter of chance when he threw a rock at the you that was at the bottom of the ravine. You saw everything, Genaro and I knew then without a doubt that you were ready to be hurled into the unknown. At that instant you not only saw, but you knew all about the double, the other.»
 Я прервал его, сказав, что он оказывает мне незаслуженное доверие в чем-то таком, что находится вне моего понимания. Он отвечал, что нужно время, чтобы впечатления осели, и как только это произойдет, ответы польются из меня таким же потоком, как в прошлом — вопросы.- Секрет дубля в пузыре восприятия, который той ночью у тебя был одновременно и на вершине скалы и на дне ущелья, — сказал он. — Пучок чувств можно воспринимать здесь и там одновременно.  I interrupted and told him that he was giving me undeserving credit for something that was beyond my understanding. His reply was that I needed time to let all those impressions settle down, and that once I had done that, answers would just pour out of me in the same manner that questions had poured out of me in the past.»The secret of the double is in the bubble of perception, which in your case that night was at the top of the cliff and at the bottom of the gorge at the same time,» he said. «The cluster of feelings can be made to assemble instantly anywhere. In other words, one can perceive the here and the there at once.»

 Он уговаривал меня подумать и вспомнить последовательность событий, которые, как он сказал, были столь обычны, что я почти забыл их.

Я не мог понять, о чем он говорит. Он уговаривал меня попытаться еще.

— Подумай о своей шляпе, — сказал он. — И подумай о том, что Хенаро с ней сделал.

 He urged me to think and remember a sequence of actions which he said were so ordinary that I had almost forgotten them.

I did not know what he was talking about. He coaxed me to try harder.

«Think about your hat,» he said. «And think what Genaro did with it.»

 Я испытал потрясающий момент вспоминания. Я вспомнил, что Хенаро действительно хотел, чтобы я снял свою шляпу, потому что она все время спадала, сдуваемая ветром. Но я не хотел с ней расставаться. Просто я чувствовал себя ужасно глупо, будучи голым. То, что на мне была шляпа, которую я не имел обыкновения носить, дарило странное ощущение: я уже не был реально самим собой. А в таком случае пребывать без одежды не казалось столь уж неловким. Дон Хенаро пытался поменяться со мной, но его шляпа была слишком мала для моей головы. Он отпускал шуточки по поводу размеров моей головы и пропорций моего тела и, в конце концов, снял с меня шляпу и обмотал мою голову старым пончо, как тюрбаном.  I had a shocking moment of realization. I had forgotten that don Genaro had actually wanted me to take off my hat because it kept on falling off, blown by the wind. But I did not want to let go of it. I had felt stupid being naked. Wearing a hat, which I ordinarily never do, gave me a sense of strangeness; I was not really myself, in which case being without clothes was not so embarrassing. Don Genaro had then attempted to change hats with me, but his was too small for my head. He made jokes about the size of my head and the proportions of my body, and finally he took my hat off and wrapped my head with an old poncho, like a turban.

 Я сказал дону Хуану, что забыл о шляпе, но уверен, что это происходило где-то между так называемыми прыжками. Но ведь мое воспоминание об этих «прыжках» составляло единое, непрерывное целое!- Они действительно были непрерывным целым. Но таким же целым было шутовство Хенаро с твоей шляпой, — сказал он. — Два этих воспоминания нельзя уложить одно за другим, потому что они происходили одновременно.

Он заставил пальцы своей левой руки двигаться так, будто они не могли пройти между пальцами правой руки.

 I told don Juan that I had forgotten about that sequence, which I was sure had happened in between my so-called leaps. And yet the memory of those «leaps» stood as a unit which was uninterrupted.»They certainly were an uninterrupted unit, and so was Genaro’s cavorting with your hat,» he said. «Those two memories cannot be made to go one after the other because they happened at the same time.»

He made the fingers of his left hand move as if they could not fit into the spaces between the fingers of his right hand.

 — Эти прыжки были только началом, — продолжал он. — Затем пришла твоя настоящая экскурсия в неизвестное. Прошлой ночью ты испытывал невыразимое — нагваль. Твой разум не может бороться с физическим знанием о тебе как безымянном пучке ощущений. В этой точке твой разум даже может признать, что есть другой центр — воля, которым можно судить, или оценивать, или использовать необычные эффекты нагваля. Наконец-то твоему разуму стало ясно, что нагваль можно отражать через волю, хотя объяснить его нельзя никогда.  «Those leaps were only the beginning,» he went on. «Then came your true excursion into the unknown; last night you experienced the unspeakable, the nagual. Your reason cannot fight the physical knowledge that you are a nameless cluster of feelings. Your reason at this point might even admit that there is another center of assemblage, the will, through which it is possible to judge or assess and use the extraordinary effects of the nagual. It has finally dawned on your reason that one can reflect the nagual through the will, although one can never explain it.

 Но затем приходит твой вопрос: «Где я находился, когда все это происходило? Где было мое тело?»

Убеждение, что ты есть реальный «ты» — следствие того, что ты перекатил все, что у тебя было, поближе к разуму. В данный момент твой разум признает, что твой нагваль невыразим не потому, что его в этом убедили доказательства, но потому, что для него безопаснее признать это. Твой разум на безопасной почве, все элементы тоналя на его стороне.

Дон Хуан сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. Его улыбка была доброй.

— Пойдем к месту предрасположения дона Хенаро, — сказал он отрывисто.

 «But then comes your question, «Where was I when all that was taking place? Where was my body?»

The conviction that there is a real you is a result of the fact that you have rallied everything you’ve got around your reason. At this point your reason admits that the nagual is the indescribable, not because the evidence has convinced it, but because it is safe to admit that. Your reason is on safe ground, all the elements of the tonal are on its side.»

Don Juan paused and examined me. His smile was kind.

«Let’s go to Genaro’s place of predilection,» he said abruptly.

 Он поднялся, и мы пошли к той скале, на которой разговаривали два дня назад. Мы удобно уселись на тех же местах, прислонившись спиной к камню.- Постоянной задачей учителя является делать все, чтобы разум чувствовал себя в безопасности, — сказал он. — Я трюком подвел твой разум к вере в то, что тональ объясним и предсказуем. Мы с Хенаро очень потрудились, и у тебя создалось впечатление, что только нагваль находится за границами объяснения. Доказательством успеха наших маневров служит твоя уверенность в существовании какого-то центра, который ты можешь назвать своим собственным, своим разумом. И это несмотря на все, что ты уже прошел. Это мираж. Твой драгоценный разум является только центром сборки, зеркалом, которое отражает нечто, находящееся вне его. Прошлой ночью ты был свидетелем не только неописуемого нагваля, но и неописуемого тоналя.  He stood up and we walked to the rock where we had talked two days before; we sat comfortably on the same spots with our backs against the rock.»To make reason feel safe is always the task of the teacher,» he said. «I’ve tricked your reason into believing that the tonal was accountable and predictable. Genaro and I have labored to give you the impression that only the nagual was beyond the scope of explanation; the proof that the tricking was successful is that at this moment it seems to you that in spite of everything you have gone through, there is still a core that you can claim as your own, your reason. That’s a mirage. Your precious reason is only a center of assemblage, a mirror that reflects something which is outside of it. Last night you witnessed not only the indescribable nagual but also the indescribable tonal.
 В последнем кусочке объяснения магов говорится, что разум только отражает внешний порядок, ничего не зная об этом порядке, и он не может объяснить его точно так же, как не может объяснить нагваль. Разум может только свидетельствовать эффекты тоналя, но никогда не сможет понять его или разобраться в нем. Уже то, что мы думаем и говорим, указывает на какой-то порядок, которому мы следуем, даже не зная, ни как мы это делаем, ни того, чем является этот порядок.  «The last piece of the sorcerers’ explanation says that reason is merely reflecting an outside order, and that reason knows nothing about that order; it cannot explain it, in the same way it cannot explain the nagual. Reason can only witness the effects of the tonal, but never ever could it understand it, or unravel it. The very fact that we are thinking and talking points out an order that we follow without ever knowing how we do that, or what the order is.»
 Тут я привел концепцию исследований западного человека о работе мозга и о возможности объяснения природы этого порядка. Он заметил, что все эти исследования сводятся лишь к признанию, что что-то происходит.- Маги делают то же самое своей волей, — сказал он. — Они говорят, что через волю они могут быть свидетелями эффектов нагваля. Я добавлю только, что через разум, вне зависимости от того, что мы делаем и как мы это делаем, мы просто свидетельствуем эффекты тоналя. В обоих случаях равно нет никакой надежды понять или объяснить, чему именно мы являемся свидетелями.  I brought up then the idea of Western man’s research into the workings of the brain as a possibility of explaining what that order was. He pointed out that all that that research did was to attest that something was happening.»Sorcerers do the same thing with their will,» he said. «They say that through the will they can witness the effects of the nagual. I can add now that through reason, no matter what we do with it, or how we do it, we are merely witnessing the effects of the tonal. In both cases there is no hope, ever, to understand or to explain what it is that we are witnessing.

 Прошлой ночью ты в первый раз взлетел на крыльях своего восприятия. Пока ты еще очень боязлив и отважился только на полосу человеческого восприятия. Маг использует эти крылья, чтобы коснуться и иных ощущений. Например, вороны, койота, сверчка, или порядка других миров в этом бесконечном пространстве.

— Ты имеешь в виду другие планеты, дон Хуан?

— Конечно. Крылья восприятия могут унести нас в отдаленнейшие пространства нагваля или невообразимые миры тоналя.

— И что, маг может, например, отправиться на Луну?

— Конечно может, — ответил он. — Но он не сможет принести оттуда мешок камней.

Мы посмеялись и пошутили об этом, но его заявление было сделано совершенно серьезно.

 «Last night was the first time that you flew on the wings of your perception. You were still very timid. You ventured only on the band of human perception. A sorcerer can use those wings to touch other sensibilities, a crow’s for instance, a coyote’s, a cricket’s, or the order of other worlds in that infinite space.»

«Do you mean other planets, don Juan?»

«Certainly. The wings of perception can take us to the most recondite confines of the nagual or to inconceivable worlds of the tonal.»

«Can a sorcerer go to the moon, for instance?»

«Of course he can,» he replied. «But he wouldn’t be able to bring back a bag of rocks, though.»

We laughed and joked about it but his statement had been made in ultimate seriousness.

 — Мы прибыли к окончанию объяснения магов, — сказал он. — Прошлой ночью мы с Хенаро показали тебе две последние точки, образующие целостность человека, — нагваль и тональ. Однажды я говорил тебе, что эти две точки находятся вне нас, и в то же время это не так. Это парадокс светящегося существа. Тональ каждого из нас является просто отражением неописуемого неизвестного, наполненного порядком, а нагваль каждого из нас является только отражением неописуемой пустоты, которая содержит все.  «We have arrived at the last part of the sorcerers’ explanation,» he said. «Last night Genaro and I showed you the last two points that make the totality of man, the nagual and the tonal. I once told you that those two points were outside of oneself and yet they were not. That is the paradox of the luminous beings. The tonal of every one of us is but a reflection of that indescribable unknown filled with order; the nagual of every one of us is but a reflection of that indescribable void that contains everything.

 Теперь ты должен сидеть на месте предрасположения Хенаро до сумерек. К тому времени ты камня на камне не оставишь от объяснения магов.

Теперь у тебя нет ничего, кроме силы жизни, которая связывает пучок ощущений.

Он поднялся.

 «Now you should sit on Genaro’s place of predilection until twilight; by then you should have pounded the sorcerers’ explanation into place.

As you sit here now, you have nothing except the force of your life that binds that cluster of feelings.»

He stood up.

 — Задача завтрашнего дня в том, чтобы броситься в неизвестное тебе самому, а мы с Хенаро проследим за тобой, не вмешиваясь, — сказал он. — Сядь здесь и выключи свой внутренний диалог. Ты можешь собрать силу, необходимую для того, чтобы развернуть крылья восприятия и полететь в эту бесконечность.  «Tomorrow’s task is to plunge into the unknown by yourself while Genaro and I watch you without intervening,» he said. «Sit here and turn off your internal dialogue. You may gather the power needed to unfold the wings of your perception and fly to that infinitude.»
bubble
пузырь восприятия

 

Книги Кастанеды — Сказки о силе — Глава 4. Предрасположение двух воинов