Глава 3

Прошло два года с тех пор, как дон Хуан принялся обучать меня насчет союзных сил, пока наконец однажды, видимо, решил, что я созрел к их освоению в той практической форме непосредственной вовлеченности, которую он единственную признавал как настоящее обучение. За два года он подвел меня к неизбежному результату всех бесед и к завершающей интеграции всего учения — к состояниям необычной реальности.

 

Вначале он говорил о союзных силах очень редко и лишь при случае. В моих записях первые упоминания о них разбросаны среди бесед на другие темы.

In the more than two years that elapsed between the time don Juan decided to teach me about the ally powers and the time he thought I was ready to learn about them in the pragmatic, participatory form he considered as learning, he gradually defined the general features of the two allies in question. He prepared me for the indispensable corollary of all the verbalizations, and the consolidation of all the teachings, the states of non- ordinary reality.

At first he talked about the ally powers in a very casual manner. The first references I have in my notes are inteijected between other topics of conversation.

 Среда, 23 августа 1961

— «Трава дьявола» была союзником моего бенефактора. Я мог бы и себе выбрать ее в союзники, но мне она не понравилась.

— Почему же она тебе не понравилась?

— Есть у нее один серьезный недостаток.

— Она что, уступает другим союзникам?

— Не передергивай. Она могущественна не менее, чем самые могущественные союзники, но в ней есть нечто, что лично мне не по душе.

— Что именно, можно узнать?

— Она ослепляет людей. Она дает человеку вкус к силе слишком рано, не укрепив его сердце, и делает его одержимым. Благодаря ей он уязвим в самом центре полученной от нее невероятной силы.

— А можно этого как-нибудь избежать?

— Можно преодолеть, избежать нельзя. Всякий, кто берет ее себе в союзники, должен заплатить эту цену.

— Как же это преодолеть, дон Хуан?

 Wednesday, 23 August 1961

‘The devil’s weed [Jimson weed] was my benefactor’s ally. It could have been mine also, but I didn’t like her.’

‘Why didn’t you like the devil’s weed, don Juan?’

‘She has a serious drawback.’

‘Is she inferior to other ally powers?’

‘No. Don’t get me wrong. She is as powerful as the best of allies, but there is something about her which I personally don’t like.’

‘Can you tell me what it is?’

‘She distorts men. She gives them a taste of power too soon without fortifying their hearts and makes them domineering and unpredictable. She makes them weak in the middle of their great power.’

‘Isn’t there any way to avoid that?’

 

‘There is a way to overcome it, but not to avoid it. Whoever becomes the weed’s ally must pay that price.’

‘How can one overcome that effect, don Juan?’

 — У «травы дьявола» четыре головы: корень, стебель с листьями, цветы и семена. Каждая голова особенная, и именно в этом порядке должен узнавать ее каждый, чьим союзником она становится. Самая важная голова — это корни.

Через корни покоряется сила «травы дьявола». Стебель и листья — это голова, которая лечит болезни; если знать, как ею пользоваться, это будет просто подарок человечеству. Третья голова — цветы; с ее помощью можно сводить людей с ума, или делать их рабами, или убивать их. Тот, у кого в союзниках «трава дьявола», сам никогда не пользуется ее цветами; по этой же причине он не употребляет стебель и листья, разве что в тех случаях, когда сам чем-нибудь болен: но вот корни и семена идут в дело всегда, семена особенно: они — ее четвертая голова и самая могущественная.

 ‘The devil’s weed has four heads: the root, the stem and leaves, the flowers, and the seeds. Each one of them is different, and whoever becomes her ally must learn about them in that order. The most important head is in the roots.

The power of the devil’s weed is conquered through the roots. The stem and leaves are the head that cures maladies; properly used, this head is a gift to mankind. The third head is in the flowers, and it is used to turn people crazy, or to make them obedient, or to kill them. The man whose ally is the weed never intakes the flowers, nor does he intake the stem and leaves, for that matter, except in cases of his own illness; but the roots and the seeds are always intaken; especially the seeds; they are the fourth head of the devil’s weed and the most powerful of the four.

 Мой бенефактор говорил, что семена — это «трезвая голова», единственная часть, которая укрепляет человеческое сердце. Тот, кому покровительствует «трава дьявола», говорил он, должен быть с нею постоянно начеку, иначе она убьет его прежде, чем он доберется до секретов «трезвой головы», что ей обычно и удается. Существуют, впрочем, рассказы о таких, которые выведали у «трезвой головы» все ее тайны. Достойный вызов человеку знания!  ‘My benefactor used to say the seeds are the «sober head» — the only part that could fortify the heart of man. The devil’s weed is hard with her proteges, he used to say, because she aims to kill them fast, a thing she ordinarily accomplishes before they can arrive at the secrets of the «sober head». There are, however, tales about men who have unravelled the secrets of the sober head. What a challenge for a man of knowledge!’

 — Твой бенефактор разгадал эти тайны?- Нет.

— А ты сам кого-нибудь встречал, у кого это получалось?

 ‘Did your benefactor unravel such secrets?’‘No, he didn’t.’

‘Have you met anyone who has done it?’

 — Нет. Но такие люди были в те времена, когда ценилось такое знание.- Может, ты знаешь тех, кто встречал таких людей?

— Нет, не знаю.

— Может, твой бенефактор знал из них кого-нибудь?

— Да, бенефактор знал.

— Почему же сам он не добрался до секретов «трезвой головы»?

 ‘No. But they lived at a time when that knowledge was important.’‘Do you know anyone who has met such men?’

‘No, I don’t.’

‘Did your benefactor know anyone?’

‘He did.’

‘Why didn’t he arrive at the secrets of the sober head?’

— Приручить «траву дьявола» и сделать своим союзником — задача из труднейших. Со мной, например, она никогда не становилась одним целым, — возможно, потому, что я никогда не был особым ее поклонником.

— И все же, хотя она тебе не нравится, ты до сих пор можешь использовать ее как союзника?

— Могу. Но лучше этого не делать. Возможно, у тебя будет иначе.

— Почему ее так называют?

‘To tame the devil’s weed into an ally is one of the most difficult tasks I know. She never became one with me, for example, perhaps because I was never fond of her.’

‘Can you still use her as an ally in spite of not being fond of her?’

‘I can; nevertheless, I prefer not to. Maybe it will be different for you.’

‘Why is it called the devil’s weed?’

 Дон Хуан сделал неопределенный жест и пожал плечами; потом сказал, что это ее временное имя (su nombre de leche). Есть и другие, но они под запретом, потому что в данном случае произнести имя — значит идти на серьезный риск, особенно если речь идет ни много ни мало о приручении союзника. Я спросил, почему произнесение имени — дело столь серьезное. Он сказал, что имена хранятся в тайне, на тот крайний случай, когда придется призывать помощь, в минуты крайнего потрясения или жестокой нужды, и кстати заверил меня, что рано или поздно такое случается в жизни каждого, кто ищет знание.  Don Juan made a gesture of indifference, shrugged his shoulders, and remained quiet for some time. Finally he said that ‘devil’s weed’ was her temporary name |su nombre de leche]. He also said there were other names for the devil’s weed, but they were not to be used, because the calling of a name was a serious matter, especially if one was learning to tame an ally power. I asked him why the calling of a name was so serious a matter. He said names were reserved to be used only when one was calling for help, in moments of great stress and need, and he assured me that such moments happen sooner or later in the life of whoever seeks knowledge.

 Воскресенье, 3 сентября 1961

Сегодня во второй половине дня дон Хуан принес домой два свежевыкопанных растения datura.

Началось все с того, что он неожиданно перевел разговор на «траву дьявола» и заявил, что мы отправляемся в горы на ее поиски.

Мы поехали в ближние горы. Там я достал из багажника лопату и отправился за доном Хуаном в один из каньонов. Довольно долго мы пробирались сквозь кустарник, густо разросшийся на мягком песчаном грунте. Дон Хуан остановился у небольшого растения с темно-зелеными листьями и цветами в виде больших белесоватых колокольчиков.

— Вот, — сказал дон Хуан.

 Sunday, 3 September 1961

Today, during the afternoon, don Juan collected two Datura plants from the field.

Quite unexpectedly he brought the subject of the devil’s weed into our conversation, and then asked me to go with him to the hills and look for one.

We drove to the nearby mountains. I got a shovel out of the trunk and walked into one of the canyons. We walked for quite a while, wading through the chaparral, which grew thick in the soft, sandy dirt. He stopped next to a small plant with dark— green leaves, and big, whitish, bell-shaped flowers.

‘This one,’ he said.

 Он сразу же принялся копать. Я хотел помочь, но он яростно мотнул головой, чтобы я не мешал, и продолжал окапывать растение по кругу, так что получилась яма в виде конуса, отвесная по внешнему краю и горкой поднимающаяся к центру. Выкопав яму, он опустился перед стеблем на колени и пальцами обмел у комля мягкую землю, обнажив примерно четыре дюйма большого раздвоенного корневого клубня, по сравнению с которым стебель был значительно тоньше.Дон Хуан взглянул на меня и сказал, что растение — мужская особь, так как корень раздваивается как раз в том месте, где соединяется со стеблем. Затем он поднялся и пошел что-то искать.  Immediately he started to shovel. I tried to help him but he refused with a strong shake of the head, and went on to dig a circular hole around the plant: a hole shaped like a cone, deep toward the outer edge and sloping into a mound in the centre of the circle. When he stopped digging he knelt close to the stem and with his fingers cleared the soft dirt around it, uncovering about four inches of a big, tuberous, forked root whose width contrasted markedly with the width of the stem, which was frail in comparison.Don Juan looked at me and said the plant was a ‘male’ be— cause the root forked out from the exact point where it joined the stem. Then he stood up and started to walk away, looking for something.

 — Что ты ищешь, дон Хуан?

— Нужно найти палку.

Я начал осматриваться, но он меня остановил.

— Не ты! Ты садись вон там, — он указал на груду камней футах в двадцати отсюда. — Я сам найду.

Вскоре он вернулся с длинной сухой веткой и, пользуясь ею как палкой, осторожно расчистил землю вокруг раздвоенного корня, обнажив его на глубину примерно двух футов. По мере того, как он копал, почва становилась все плотнее так что под конец уже не поддавалась.

Он сел передохнуть. Я подошел к нему. Мы долго молчали.

— Почему ты не выкопаешь лопатой? — спросил я.

 

— Лопатой можно поранить растение. Пришлось поискать здесь палку, чтобы в случае, если я ударю корень, вред не был бы таким, как от лопаты или вообще чужого предмета.

— А что это за палка?

— Годится любая сухая ветка дерева паловерд (paloverde). Если не найдется сухой, придется срезать свежую.

— Другие деревья не подходят?

— Я ясно сказал — только паловерд и никакое другое.

— Почему, дон Хуан?

 ‘What are you looking for, don Juan?’

‘I want to find a stick.’

I began to look around, hut he stopped me.

‘Not you! You sit over there.’ He pointed to some rocks twenty feet away. ‘I will find it.’

He came back after a while with a long, dry branch. Using it as a digging stick, he loosened the dirt carefully along the two diverging branches of the root. He cleaned around them to a depth of approximately two feet. As he dug deeper the dirt became so hard-packed that it was practically impossible to penetrate it with the stick.

He came to a halt and sat down to catch his breath. I sat next to him. We did not talk for a long time.

‘Why don’t you dig it out with the shovel?’ I asked.

‘It could cut and injure the plant. I had to get a stick that belonged to this area so that, if I had struck the root, the injury wouldn’t have bean as bad as one caused by a shovel or a foreign object.’

‘What kind of a stick did you get?’

‘Any dry branch of the paloverde tree would do. If there are no dry branches you have to cut a fresh one.’

‘Can you use the branches of any other tree?’

‘I told you, only paloverde and not any other.’

‘Why is that so, don Juan?’

 — Потому что у «травы дьявола» очень мало друзей, и в этой местности паловерд — единственное дерево, которое с ней в согласии. Если она с кем и уживается, так это разве с ним одним. Случись тебе поранить корень лопатой — и «трава дьявола» для тебя не вырастет, сколько ее ни сажай, но если ты ударишь корень такой палкой, то вполне возможно, что растение ничего не заметит.- А что теперь с корнем?

— Его нужно срезать. И делать я это буду без тебя. Ступай разыщи другое растение и жди, когда я тебя позову.

— Моя помощь не требуется?

— Помогать будешь, когда я велю.

Я отошел и стал высматривать другое такое растение, борясь с искушением тихонько вернуться и подсмотреть. Немного погодя он пришел ко мне.

— Теперь поищем даму, — сказал он.

— Как ты их различаешь?

 ‘Because the devil’s weed has very few friends, and paloverde is the only tree in this area which agrees with her — the only thing that grabs or hooks onto it [lo unico que prende]. If you damage the root with a shovel she will not grow for you when you replant her, but if you injure her with such a stick, chances are the plant will not even feel it.’‘What are you going to do with the root now?

‘I’m going to cut it. You must leave me. Go find another plant and wait until I call you.’

‘Don’t you want me to help you?’ ‘You may help me only if I ask you!’

I walked away and started to look for another plant in order to fight the strong desire to sneak around and watch him. After some time he joined me.

‘Let us look for the female now,’ he said.

‘How do you tell them apart?’

 — Женская особь выше и больше выдается над землей, так что похожа на небольшое деревцо. Мужская шире, разрастается у самой земли и напоминает куст с густой листвой. Когда мы выкопаем даму, ты увидишь, что у нее корневище раздваивается довольно далеко от стебля — в отличие от мужской особи, где вилка начинается сразу.Мы довольно долго искали, пока он наконец сказал:

— Вот она.

Затем он повторил всю процедуру выкапывания, и когда очистил корень, я убедился, что все так и есть. Пока он резал корень, пришлось снова куда-нибудь отойти.

 ‘The female is taller and grows above the ground so it really looks like a small tree. The male is large and spreads out near the ground and looks more like a thick bush. Once we dig the female out you will see it has a single root going for quite a way before it becomes a fork. The male, on the other hand, has a forked root joined to the stem.’We looked together through the field of daturas. Then, pointing to a plant, he said,

‘That’s a female.’

And he proceeded to dig it out as he had done the other. As soon as he had cleared the root I was able to see that the root conformed to his prediction. I left him again when he was about to cut it.

 Когда мы вернулись домой, он развязал узел и достал то, что выкопал. Сначала он взял растение более крупное — мужское — и обмыл его в железном лотке. С крайней осторожностью он очистил от грязи корень, стебель и листья, а потом отделил корень от стебля, разломив их там, где они соединялись, по круговому надрезу, сделанному ножом с зубчатым лезвием. Он взял стебель и разложил на отдельные кучки все его части — листья, цветы и усеянные шипами семенные коробочки. Все, что было засохшим или испорченным червями, он отбрасывал. Связав двумя бечевками две ветви корня в одну, он сломал их пополам, сделав сперва такой же надрез в месте соединения, и получилось два куска корня одинаковой длины.  When we got to his house he opened the bundle in which he had put the Datura plants. He took the larger one, the male, first and washed it in a big metal tray. Very carefully he scrubbed all the dirt from the root, stem, and leaves. After that meticulous cleaning, he severed the stem from the root by making a superficial incision around the width of their juncture with a short, serrated knife and by cracking them apart. He took the stem and separated every part of it by making individual heaps with leaves, flowers, and the prickly seedpods. He threw away everything that was dry or had been spoiled by worms, and kept only those parts that were complete. He tied together the two branches of the root with two pieces of string, cracked them in half after making a superficial cut at the joint, and got two pieces of root of equal size.

 Потом он взял кусок дерюги и положил на него сначала два связанных вместе куска корня, сверху — аккуратно сложенные листья, потом цветы, потом семена, потом стебель. Он сложил дерюгу и концы связал узлом.

 

Ту же процедуру он повторил со вторым растением, женским, только на этот раз, когда черед дошел до корня, он не разломил его пополам, а оставил целой вилку, напоминавшую перевернутую букву игрек. Потом он сложил все части в другой кусок дерюги. Когда он закончил, было уже темно.

 He then took a piece of rough burlap cloth and placed in it first the two pieces of root tied together; on top of them he put the leaves in a neat bunch, then the flowers, the seedpods, and the stem. He folded the burlap and made a knot with the corners.

He repeated exactly the same steps with the other plant, the female, except that when he got to the root, instead of cutting it, he left the fork intact, like an upside-down letter Y. Then he placed all the parts in another cloth bundle. When he finished, it was already dark.

 Среда, 6 сентября 1961

Сегодня к вечеру мы вернулись к теме «травы дьявола».

— Я думаю, пора нам за нее взяться, — вдруг сказал дон Хуан.

После вежливой паузы я спросил:

— Что ты намерен с ней делать?

— Растения, которые я выкопал и срезал, — мои, — сказал он, — Это все равно как если бы они были мной; вот с их-то помощью я и буду учить тебя, как приручить «траву дьявола».

— Ну и как же это будет?

— Ее делят на порции; каждая порция различна; у каждой свое особое действие, поэтому каждая требует особого подхода.

Раскрытой левой ладонью он отмерил на полу расстояние между большим пальцем и безымянным.

 Wednesday, 6 September 1961

Today, late in the afternoon, we returned to the topic of the devil’s weed.

‘I think we should start with that weed again,’ don Juan said suddenly.

After a polite silence I asked him,

‘What are you going to do with the plants?’

‘The plants I dug out and cut are mine,’ he said. ‘It is as though they were myself; with them I’m going to teach you the way to tame the devil’s weed.’

‘How will you do that?’

‘The devil’s weed is divided into portions [partes]. Each one of these portions is different; each has its unique purpose and service.’

He opened his left hand and measured on the floor from the tip of his thumb to the tip of his fourth finger.

 — Это моя порция. Твоя порция — то, что ты отмеришь собственной рукой. Теперь, приступая к завоеванию травы, ты должен начать с первой порции корня. Однако поскольку к траве привел тебя я, первая порция будет от моего растения. Отмерена она для тебя мной, поэтому порцию ты будешь вначале принимать именно мою.  ‘This is my portion. You will measure yours with your own hand. Now, to establish dominion over the devil’s weed, you must begin by taking the first portion of the root. But since I have brought you to her, you must take the first portion of the root of my plant. I have measured it for you, so it is really my portion that you must take at the beginning.’
 Он вошел внутрь дома, принес один из свертков, сел и его развязал. Я заметил, что это мужская особь. Еще я заметил, что там только один кусок корня вместо тех двух, которые были вначале. Он взял его и поднес его к моим глазам.- Вот твоя первая порция, — сказал он. — Я — даю — ее — тебе. Я для тебя ее отрезал: я отмерил ее как мою собственную; теперь даю ее тебе.  He went inside the house and brought out one of the burlap bundles. He sat down and opened it. I noticed it was the male plant. I also noticed there was only one piece of root. He took the piece that was left from the original set of two and held it in front of my face.‘This is your first portion,’ he said. ‘I give it to you. I have cut it myself for you. I have measured it as my own; now I give it to you.’

 У меня мелькнула было мысль, что вот сейчас придется грызть этот кусок корня как морковку, но он упаковал его в белый хлопчатобумажный мешочек.Он пошел на задний двор, там сел по-турецки и круглым камнем принялся толочь корень в мешочке. Вместо ступки был приспособлен плоский камень. Время от времени он мыл оба камня, а воду собирал в небольшую деревянную миску.

Размалывая корень, он непрестанно что-то напевал, тихо и монотонно. Когда корень в мешочке был истолчен в однородную массу, он положил мешочек в миску с водой, туда же положил каменные ступку и пестик, долил воды и отнес к забору, где оставил в деревянном корыте.

 For an instant, the thought that I would have to chew it like a carrot crossed my mind, but he placed it inside a small, white, cotton bag.He walked to the back of the house. He sat there on the floor with his legs crossed, and with a round mano began to mash the root inside the bag. He worked it over a flat slab which served as a mortar. From time to time he washed the two stones, and kept the water in a small, flat, wooden dugout basin.

As he pounded he sang an unintelligible chant, very softly and monotonously. When he had mashed the root into a soft pulp inside the bag, he placed it in the wooden basin. He again placed the slab mortar and the pestle into the basin, filled it with water, and then carried it to a sort of rectangular pig’s trough set against the back fence.

 Он сказал, что корень должен мокнуть всю ночь, оставаясь снаружи, чтобы напитаться воздухом ночи (el sereno).

— Если завтра будет ясный солнечный день, — сказал он, — это будет превосходный знак.

 He said the root had to soak all night, and had to be left outside the house so it would catch the night air (el sereno).

‘If tomorrow is a sunny, hot day, it will be an excellent omen,’ he said.

 Воскресенье, 10 сентября 1961

Четверг 7 сентября выдался очень ясным и солнечным. Дон Хуан был очень доволен хорошим знаком; несколько раз он повторил, что «траве дьявола» я, видно, понравился. Корень мок всю ночь, и около десяти утра мы пошли на задний двор. Он взял миску из корыта, поставил ее на землю и сел перед ней. Взявшись за мешочек, он потер его о дно миски, потом вытащил из воды, отжал все содержимое и вновь сунул в воду. Процедура повторилась еще трижды. Затем он в последний раз тщательно отжал мешочек, отряхнул его и оставил миску в корыте на солнцепеке.

 Sunday, 10 September 1961

Thursday, 7 September was a very clear and hot day. Don Juan seemed very pleased with the good omen and repeated several tunes that the devil’s weed had probably liked me. The root had soaked all night, and about 10:00 a.m. we walked to the back of the house. He took the basin out of the trough, placed it on the ground, and sat next to it. He took the bag and rubbed it on the bottom of the basin. He held it a few inches above the water and squeezed its contents, then dropped the bag into the water. He repeated the same sequence three more times, then discarded the bag, tossing it into the trough, and left the basin in the hot sun.

 Мы вернулись через два часа. Он принес с собой кухонный чайник с кипятком желтоватого цвета. Осторожно наклонив миску, он слил верхнюю воду с оставшегося на дне густого осадка, залил его кипятком и вновь выставил на солнце.Эта процедура повторилась тоже трижды, с интервалами больше часа. Наконец он слил всю воду и поставил миску под таким углом, чтобы дно освещалось вечерним солнцем.

Когда через несколько часов мы вернулись, уже стемнело. На дне миски был слой клейкой субстанции, напоминавшей недоваренный крахмал, белесый или светло-серый. Ее набралось бы с чайную ложку. Я выбрал крупицы земли, которые ветер набросал на осадок. Он засмеялся:

 We came back to it two hours later. He brought with him a medium-size kettle with boiling, yellowish water. He tipped the basin very carefully and emptied the top water, preserving the thick silt that had accumulated on the bottom. He poured the boiling water on the silt and left the basin in the sun again.This sequence was repeated three times at intervals of more than an hour. Finally he poured out most of the water from the basin, tipped it to an angle to catch the late afternoon sun, and left it.

When we returned hours later, it was dark. On the bottom of the basin there was a layer of gummy substance. It resembled a batch of half-cooked starch, whitish or light grey. There was perhaps a full teaspoon of it. He took the basin inside the house, and while he put some water on to boil. I picked out pieces of dirt the wind had blown into the silt. He laughed at me.

 — Земля здесь не может повредить.

Когда вода закипела, он налил около стакана в миску. Это была та же вода с желтоватым оттенком. Из осадка образовался похожий на молоко раствор.

— Что это за вода, дон Хуан?

— Отвар плодов и цветов из каньона.

Он вылил то, что было в миске, в старую глиняную чашку, похожую на цветочный горшок. Питье было еще очень горячим, поэтому он сперва на него подул и попробовал на вкус, а затем протянул мне:

— Теперь пей.

‘That little dirt won’t hurt anybody.’

When the water was boiling he poured about a cup of it into the basin. It was the same yellowish water he had used before. It dissolved the silt, making a sort of milky substance.

‘What kind of water is that, don Juan?’

‘Water of fruits and flowers from the canyon.’

He emptied the contents of the basin into an old clay mug that looked like a flowerpot. It was still very hot, so he blew on to it to cool it. He took a sip and handed me the mug.

‘Drink now!’ he said.

 Я механически взял чашку и залпом выпил. На вкус питье слегка отдавало горечью. Примечательным был запах: пахло тараканами.Почти сразу я начал потеть. По телу разлился жар, кровь прилила к ушам. Перед глазами появилось красное пятно, и мышцы живота стали судорожно сокращаться. Немного погодя, хотя я уже совсем не чувствовал боли, стало холодно, и я буквально обливался потом.

Дон Хуан спросил, нет ли у меня перед глазами черноты или черных пятен. Я ответил, что вижу все красным.

Я стучал зубами от приступов накатывавшей волнами неконтролируемой нервной дрожи, исходившей откуда-то из центра груди.

 I took it automatically, and without deliberation drank all the water. It tasted somewhat bitter, although the bitterness was hardly noticeable. What was very outstanding was the pungent odour of the water. It smelled like cockroaches.Almost immediately I began to sweat. I got very warm, and blood rushed to my ears. I saw a red spot in front of my eyes, and the muscles of my stomach began to contract in painful cramps. After a while, even though I felt no more pain, I began to get cold and perspiration literally soaked me.

Don Juan asked me if I saw blackness or black spots in front of my eyes. I told him I was seeing everything in red.

My teeth were chattering because of an uncontrollable nervousness that came to me in waves, as if radiating out from the middle of my chest.

 Потом он спросил, не страшно ли мне. Его вопросы показались мне бессмысленными. Я сказал, что конечно страшно. Но он опять спросил, боюсь ли я «травы дьявола». Я не понял, о чем он говорит, и ответил «да». Он засмеялся и сказал, что ничего я не боюсь. Он спросил, все ли еще я вижу красное. Я только и видел стоявшее перед глазами громадное красное пятно.  Then he asked me if I was afraid. His questions seemed meaningless to me. I told him that I was obviously afraid, but he asked me again if I was afraid of her. I did not understand what he meant and I said yes. He laughed and said that I was not really afraid. He asked if I still saw red. All I was seeing was a huge red spot in front of my eyes.
 Немного погодя мне стало лучше. Нервные судороги постепенно прошли, оставив лишь чувство приятной разбитости и невероятную сонливость. Глаза слипались, хотя издалека все еще доносился голос дона Хуана. Я заснул, но всю ночь чувствовал себя погруженным в глубокий красный цвет. Даже сны были красные.  I felt better after a while. Gradually the nervous spasms disappeared, leaving only an aching, pleasant tiredness and an intense desire to sleep. I couldn’t keep my eyes open, although I could still hear don Juan’s voice. I fell asleep. But the sensation of my being submerged in a deep red persisted all night. I even had dreams in red.
 Проснулся я в субботу около трех пополудни. Я проспал почти двое суток. Все было как при обычном пробуждении, если не считать того, что слегка болела голова, был расстроен желудок и я чувствовал острые мигрирующие боли в кишечнике. Дон Хуан дремал на веранде, и я его разбудил. Он мне улыбнулся.  I woke up on Saturday about 3:00 p.m. I had slept almost two days. I had a mild headache and an upset stomach, and very sharp, intermittent pains in my intestines. Except for that, everything else was like an ordinary waking. I found don Juan sitting in front of his house dozing. He smiled at me.

 — Все в порядке, — сказал он. — Единственное, что имеет значение, это то, что ты видел все в красном.- А если бы не в красном?

— Тогда ты бы видел черное, а это плохой знак.

— Почему плохой?

— Когда человек видит черное, это значит, что он не создан для «травы дьявола». Его будет рвать зеленым и черным, пока не вывернет наизнанку.

— Он умрет?

— Не обязательно, но болеть будет долго.

— А что с теми, кто видит красное?

 ‘Everything went fine the other night,’ he said. ‘You saw red and that’s all that is important.’‘What would have happened if I had not seen red?’

‘You would have seen black, and that is a bad sign.’

‘Why is it bad?’

‘When a man sees black it means he is not made for the devil’s weed, and he vomits his entrails out, all green and black.’

‘Would he die?’

‘I don’t think anyone would die, but he would be sick for a long time.’

‘What happens to those who see red?’

 — Их не рвет, и корень дает им ощущение удовольствия, а это означает, что они сильны и вообще их натура склонна к насилию — как раз то, что любит «трава дьявола». Именно этим она соблазняет и увлекает. Плохо только то, что под конец, в обмен на силу, которую она дает, они становятся ее рабами. Но это уже не в нашей власти. Человек живет только затем, чтобы учиться, а уж учится ли он хорошему или плохому — зависит лишь от природы его судьбы.

— А теперь что я должен делать, дон Хуан?

— Ты должен посадить саженец (brote) из второй половины первой порции корня. Половину ты принял в прошлый раз, и теперь вторую нужно посадить в землю, чтобы она выросла и созрела прежде, чем ты всерьез возьмешься приручать «траву дьявола».

— Как именно?

 ‘They do not vomit, and the root gives them an effect of pleasure, which means they are strong and of violent nature — something that the weed likes. That is the way she entices. The only bad point is that men end up as slaves to the devil’s weed in return for the power she gives them. But those are matters over which we have no control. Man lives only to learn. And if he learns it is because that is the nature of his lot, for good or bad.’

 

‘What shall I do next, don Juan?’

‘Next you must plant a shoot [brote] that I have cut from the other half of the first portion of root. You took half of it the other night, and now the other half must be put into the ground. It has to grow and seed before you can undertake the real task of taming the plant.’

‘How will I tame her?’

 — Ее приручают через корень. Тебе нужно будет шаг за шагом изучить все тайны корня, каждой его порции. Эти порции ты и будешь принимать, чтобы изучить тайны «травы дьявола» и завоевать ее силу.

— Что, каждая порция готовится так же, как ты готовил первую?

— Нет, каждая по-своему.

— Как действуют порции?

Я уже говорил, каждая учит особому виду силы. То, что ты принял позавчера, еще ничего не значит. Это может каждый. Но только брухо готов к порциям более серьезным. Я не могу сказать тебе, как они действуют и что при этом происходит, потому что еще не знаю, примет ли она тебя. Нужно подождать.

— А когда я об этом узнаю?

— Как только вырастет и созреет твое растение.

— Если первую порцию может принимать кто угодно, то для чего же она используется?

— В разбавленном виде она годится для всяких человеческих дел: для стариков, которые совсем обессилели, для молодых людей, которые ищут приключений, или, скажем, для женщин, которые хотят страсти.

— Ты ведь говорил, что корень используется только для обретения силы, а выходит, что и для других целей. Или как?

Он пристально посмотрел на меня, и под этим взглядом мне стало неуютно. Ясно было, что он рассердился, но я не понимал почему.

— «Трава дьявола» используется только для обретения силы, — сухо сказал он наконец. — Старик, который хочет вернуть себе молодость, человек, который хочет убить другого человека, молодежь, которая ищет испытаний, голода и усталости, женщина, которая хочет разгореться страстью, — все они мечтают о силе. И эту силу им даст «трава дьявола». Ну как, нравится она тебе? — спросил он после паузы.

‘I already said, each teaches a different form of power. What you took the other night is nothing yet. Anyone can do that. But only the brujo can take the deeper portions. I can’t tell you what they do because I don’t know yet whether she will take you. We must wait.’

 

‘When will you tell me, then?’

 

‘Whenever your plant has grown and seeded.’

 

 

 

 

‘If the first portion can be taken by anyone, what is it used for?’

 

‘In a diluted form it is good for all the matters of manhood, old people who have lost their vigour, or young men who are seeking adventures, or even women who want passion.’

‘You said the root is used for power only, but I see it’s used for other matters besides power. Am I correct?’

 

He looked at me for a very long time, with a steadfast gaze that embarrassed me. I felt my question had made him angry, but I couldn’t understand why.

 

‘The weed is used only for power,’ he finally said in a dry, stern tone. ‘The man who wants his vigour back, the young people who seek to endure fatigue and hunger, the man who wants to kill another man, a woman who wants to be in heat — they all desire power. And the weed will give it to them! Do you feel you like her?’ he asked after a pause.

 — У меня странный прилив сил, — сказал я. Я заметил это еще при пробуждении, и до сих пор ничего не изменилось. Это было очень необычное ощущение неудобства, какой-то неусидчивости: все тело двигалось и вытягивалось с необычной легкостью и силой. Руки и ноги чесались, плечи вроде раздались, мышцы спины и шеи распирало, хотелось потереться или потолкаться о деревья. Я чувствовал, что если ударю в стену, она обвалится.  ‘I feel a strange vigour,’ I said, and it was true. I had noticed it on awakening and I felt it then. It was a very peculiar sensation of discomfort, or frustration; my whole body moved and stretched with unusual lightness and strength. My arms and legs itched. My shoulders seemed to swell; the muscles of my back and neck made me feel like pushing, or rubbing, against trees. I felt I could demolish a wall by ramming it.

Мы больше ни о чем не говорили, просто сидели на веранде.

Я заметил, что дон Хуан засыпает. Он пару раз клюнул носом, затем просто вытянул ноги, лег на пол, подложил руки под голову и заснул. Я встал и пошел за дом, где сжег избыток энергии, очистив двор от мусора. Когда-то дон Хуан вскользь заметил, что неплохо бы убрать мусор за домом.

 We did not speak any more. We sat on the porch for a while.

I noticed that don Juan was falling asleep; he nodded a couple of times, then he simply stretched his legs, lay on the door with his hands behind his head, and went to sleep. I got up and went to the back of the house where I burned up my extra physical energy by clearing away the debris; I remembered his mentioning that he would like me to help him clean up at the back of his house.

 Позже, когда он проснулся и пришел на задний двор, я был уже в сравнительной норме.

Мы сели ужинать, и за столом он раза три спросил меня, как я себя чувствую. Поскольку это было редкостью, я наконец не выдержал:

— С чего это тебя так волнует мое самочувствие, дон Хуан? Может быть, ты ждешь, когда же я от твоего питья наконец подохну?

 Later, when he woke up and came to the back, I was more relaxed.

We sat down to eat, and in the course of the meal he asked me three times how I felt. Since this was a rarity I finally asked,

‘Why do you worry about how I feel, don Juan? Do you expect me to have a bad reaction from drinking the juice?’

 Он засмеялся и стал еще больше похож на зловредного мальчишку, который подстроил какой-то подвох и про себя ждет не дождется, когда он сработает. Со смехом он сказал:-

Да нет, не очень-то ты похож на больного. Ты вон мне даже хамишь.

— Ничего подобного, — возмутился я. — Я вообще не помню случая, чтобы я с тобой говорил грубо.

 He laughed. I thought he was acting like a mischievous boy who has set up a prank and checks from time to time for the results. Still laughing, he said:

‘You don’t look sick. A while ago you even talked rough to me.’

‘I did not, don Juan,’ I protested. ‘I don’t ever recall talking to you like that.’

Я возмутился совершенно искренне, потому что в самом деле и в мыслях себе никогда такого не мог позволить.

— Ну вот, ты уже ее защищаешь, — сказал он.

— Кого это?

— «Траву дьявола», кого же еще. Ты говоришь как влюбленный.

Я хотел вообще встать из-за стола, но тут опомнился.

— Смотри-ка, я и не заметил, что в самом деле ее защищал.

— Ясное дело. Ты даже не помнишь того, что говорил, верно?

— Д-да, признаться…

I was very serious on that point because I did not remember that I had ever felt annoyed with him.

‘You came out in her defence,’ he said.

‘In whose defence?’

‘You were defending the devil’s weed. You sounded like a lover already.’

I was going to protest even more vigorously about it, but I stopped myself.

‘I really did not realize I was defending her.’

‘Of course you did not. You don’t even remember what you said, do you?’

‘No, I don’t. I must admit it.’

 — Вот такая она и есть — «трава дьявола». Она подкрадывается к тебе как женщина, а ты ничего не замечаешь. Ты весь поглощен только тем, что благодаря ей чувствуешь себя прекрасно и полон сил: мышцы налиты энергией, кулаки чешутся, подошвы горят желанием кого-нибудь растоптать. Когда человек становится с нею близок, его действительно переполняют неистовые желания. Мой бенефактор говорил, что «трава дьявола» опутывает тех, которые ищут силы, и губит тех, кто не умеет совладать с нею. Однако в те времена сила была всем известна; ее искали куда упорней. Мой бенефактор был могущественным человеком, а его бенефактор был, по его словам, еще более одержим поиском и накоплением силы. Но в те дни это имело смысл.  ‘You see. The devil’s weed is like that. She sneaks up on you like a woman. You are not even aware of it. All you care about is that she makes you feel good and powerful: the muscles swelling with vigour, the fists itching, the soles of the feet burning to run somebody down. When a man knows her he really becomes full of cravings. My benefactor used to say that the devil’s weed keeps men who want power, and gets rid of those who can’t handle it. But power was more common then; it was sought more avidly. My benefactor was a powerful man, and according to what he told me, his benefactor, in turn, was even more given to the pursuit of power. But in those days there was good reason to be powerful.’

 — А сегодня, по-твоему, смысла нет?

— Сила — это как раз то, что тебе сейчас нужно. Ты молод; ты не индеец: стало быть, «трава дьявола», возможно, попадет в хорошие руки. Да и тебе самому она как будто по вкусу. Ты буквально чувствуешь, как она наполняет тебя силой. Все это я испытал на себе. И все же она пришлась мне не по нутру.

— Можно узнать почему, дон Хуан?

 ‘Do you think there is no reason for power nowadays?’

‘Power is all right for you now. You are young. You are not an Indian. Perhaps the devil’s weed would be in good hands. You seem to have liked it. It made you feel strong. I felt all that myself. And yet I didn’t like it.’

‘Can you tell me why, don Juan?’

 — Не нравится мне ее сила! От нее мало проку. Раньше, положим, как мне рассказывал бенефактор, в самом деле имело смысл ее искать. Люди совершали неслыханные дела, их почитали за их силу, боялись и уважали за их знание. От бенефактора я слышал о делах поистине невероятных, которые случались в старину. Но теперь мы, индейцы, больше ее не ищем. В наше время индейцы используют «траву дьявола» разве что для притираний. Листья и цветы идут вообще неизвестно на что. Говорят, к примеру, прекрасное средство от нарывов. Самой же силы больше не ищут — той самой силы, которая действует как магнит, тем более мощный и опасный в обращении, чем глубже ее корень уходит в землю. Когда доходишь до глубины в четыре ярда — а говорят, такое случалось, — то находишь основание и источник силы неисчерпаемой, бесконечной. Очень немногим это удавалось в прошлом, сегодня — никому. Видишь ли, сила «травы дьявола» больше не нужна нам, индейцам. Незаметно мы потеряли к ней интерес, и теперь сила больше не имеет значения. Я и сам не ищу ее, но когда-то, когда я был молод как ты, я тоже чувствовал, как меня от нее просто распирает. Я чувствовал себя как ты сегодня, только в пятьсот раз сильнее. Ударом руки я убил человека. Я мог швырять валуны, огромные валуны, которые двадцать человек не могли сдвинуть с места. Однажды я подпрыгнул так высоко, что сорвал верхние листья с верхушек самых высоких деревьев. Но все это было ни к чему. Разве что на индейцев страх наводить. Остальные, которые ничего про это не знали, отказывались верить. Они видели только сумасшедшего индейца или как что-то скачет по верхушкам деревьев.  ‘I don’t like its power! There is no use for it any more. In other times, like those my benefactor told me about, there was reason to seek power. Men performed phenomenal deeds, were admired for their strength and feared and respected for their knowledge. My benefactor told me stories of truly phenomenal deeds that were performed long, long ago. But now we, the Indians, do not seek that power any more. Nowadays, the Indians use the weed to rub themselves. They use the leaves and flowers for other matters; they even say it cures their boils. But they do not seek its power, a power that acts like a magnet, more potent and more dangerous to handle as the root goes deeper into the ground. When one arrives to a depth of four yards — and they say some people have — one finds the seat of permanent power, power without end. Very few humans have done this in the past, and nobody has done it today. I’m telling you, the power of the devil’s weed is no longer needed by us, the Indians. Little by little, I think we have lost interest, and now power does not matter any more. I myself do not seek it, and yet at one time, when I was your age, I too felt its swelling inside me. I felt the way you did today, only five hundred times more strongly. I killed a man with a single blow of my arm. I could toss boulders, huge boulders not even twenty men could budge. Once I jumped so high I chopped the top leaves off the highest trees. But it was all for nothing! All I did was frighten the Indians — only the Indians. The rest who knew nothing about it did not believe it.They saw either a crazy Indian, or something moving at the top of the trees.

 Мы долго молчали. Нужно было что-то ему сказать.

— Было совсем иначе, когда в мире еще были люди, — заговорил он, — люди, для которых не было ничего удивительного в том, что человек может превратиться в горного льва или птицу, или просто летать. Так что я больше не пользуюсь «травой дьявола». Зачем? Чтобы пугать индейцев?

И я увидел его печаль, и почувствовал глубокое сострадание. Мне хотелось что-нибудь сказать ему, пусть даже банальность.

— Может быть, дон Хуан, это участь всех, кто ищет знание.

— Может быть, — спокойно сказал он.

We were silent for a long time. I needed to say something.

‘It was different when there were people in the world,’ he proceeded, ‘people who knew a man could become a mountain lion, or a bird, or that a man could simply fly. So I don’t use the devil’s weed any more. For what? To frighten the Indians? [.?Para que??Para asustar a los indios?

And I saw him sad, and a deep empathy filled me. I wanted to say something to him, even if it was a platitude.

‘Perhaps, don Juan, that is the fate of all men who want to know.’

‘Perhaps,’ he said quietly.

 Четверг, 23 ноября 1961

Подъехав к дому дона Хуана, я не увидел его на веранде. Это было странно. Я громко кликнул его, и из дому вышла его невестка.

— Заходи, — сказала он.

 Thursday, 23 November 1961

I didn’t see don Juan sitting on his porch as I drove in. I thought it was strange. I called to him out loud and his daughter-in-law came out of the house.

‘He’s inside,’ she said.

 Оказалось, что две-три недели назад он вывихнул лодыжку. Он сам сделал себе гипсовую повязку, пропитав полосы из тряпок в кашице, изготовленной из кактусов и толченой кости. Материя, туго обернутая вокруг щиколотки, высохнув, превратилась в легкий и гладкий панцирь. Повязка получилась твердой как гипсовая, но гораздо удобнее и не такая громоздкая.

— Как это произошло? — спросил я.

 I found he had dislocated his ankle several weeks before. He had made his own cast by soaking strips of cloth in a mush made with cactus and powdered bone. The strips, wrapped tightly around his ankle, had dried into a light, streamlined cast. It had the hardness of plaster, but not its bulkiness.

‘How did it happen?’ I asked.

 Ответила его невестка, мексиканка из Юкатана, которая за ним ухаживала:- Да просто случайность. Он упал и чуть не сломал себе ногу.

Дон Хуан засмеялся, затем подождал, пока она ушла, и сказал:

 His daughter-in-law, a Mexican woman from Yucatan, who was tending him, answered me.‘It was an accident! He fell and nearly broke his foot!’

Don Juan laughed and waited until the woman had left the house before answering.

— Случайность, как бы не так! У меня есть враг поблизости. Женщина, зовут Ла Каталина. Она улучила мгновение и меня толкнула. Я и упал.

— Зачем это ей понадобилось?

— Убить меня хотела, вот и все.

— Она была у тебя в доме?

— Ага.

— Как же ты ей позволил войти?

— Ничего я ей не позволял. Она сама влетела.

— Как это?

— Она — черный дрозд. И надо признать, у нее это здорово получается.

Я опешил.

— Она уже давно и не раз пыталась со мной покончить. И на этот раз едва не получилось.

— Ты сказал, она — черный дрозд? То есть она что птица?

 ‘Accident, my eye! I have an enemy nearby. A woman. «La Catalina!» She pushed me during a moment of weakness and I fell.’

‘Why did she do that?’

‘She wanted to kill me, that’s why.’

‘Was she here with you?’

‘Yes!’ ‘Why did you let her in?’

‘I didn’t. She flew in.’

‘I beg your pardon!’

 

‘She is a blackbird [chanate]. And so effective at that. I was caught by surprise. She has been trying to finish me off for a long while. This time she got real close.’

‘Did you say she is a blackbird? I mean, is she a bird?’

 — Опять ты со своими вопросами. Она — черный дрозд. Точно так же, как я — ворона. Кто я — человек или птица? Я — человек, который знает, как становиться птицей. Касательно же Ла Каталины, так это просто исчадие ада. До того ей не терпится меня убить, что все труднее от нее отбиваться. Птица ворвалась прямо в дом, и я ничего не мог поделать.  ‘There you go again with your questions. She is a blackbird! The same way I’m a crow. Am I a man or a bird? I’m a man who knows how to become a bird. But going back to «la Catalina», she is a fiendish witch! Her intent to kill me is so strong that I can hardly fight her off. The blackbird came all the way into my house and I couldn’t stop it.’

 — Ты можешь становиться птицей, дон Хуан?- Могу. Но об этом как-нибудь в другой раз.

— Почему она хочет тебя убить?

— Это старая история. Теперь она подошла к развязке, и похоже, придется с нею покончить, пока она меня не прикончила.

— Ты собираешься прибегнуть к колдовству? — спросил я с надеждой.

— Тьфу, дурень. Какое тут колдовство поможет? У меня другие планы. Когда-нибудь, может, я ими с тобой поделюсь.

— А что, твой союзник не может тебя от нее защитить?

— Нет, дымок только говорит мне, что делать. Защищать себя я должен сам.

— Ну, а Мескалито? Может быть, прибегнуть к его защите?

— Нет. Мескалито — учитель, а не сила, которую можно использовать как заблагорассудится.

 ‘Can you become a bird, don Juan?’‘Yes! But that’s something we’ll take up later.’

‘Why does she want to kill you?’

‘Oh, there’s an old problem between us. It got out of hand and now it looks as if I will have to finish her off before she finishes me.’

‘Are you going to use witchcraft?’ I asked with great expectations.

‘Don’t be silly. No witchcraft would ever work on her. I have other plans! I’ll tell you about them some day.’

‘Can your ally protect you from her?’

‘No! The little smoke only tells me what to do. Then I must protect myself.’

‘How about Mescalito? Can he protect you from her?’

‘No! Mescalito is a teacher, not a power to be used for personal reasons.’

 — А «трава дьявола»?- Говорю тебе, я должен защищать себя сам, следуя при этом лишь указаниям дымка, моего союзника. И в этом смысле, насколько мне известно, дымок может многое. Какие бы проблемы ни возникли, дымок тебе все расскажет, и при этом укажет не только что делать, но и как. Из всех доступных человеку это самый замечательный союзник.

Лучший союзник для каждого?

— С каждым у него по-своему. Многие его боятся и ни за что не станут к нему прикасаться, и вообще предпочитают не связываться. Дымок не для всех, как и все остальное.

— Что же он такое?

Дымок — это дым предсказателей!

В его голосе явственно прозвучало благоговение, чего я до сих пор за ним не замечал.

 ‘How about the devil’s weed?’‘I’ve already said that I must protect myself, following the directions of my ally the smoke. And as far as I know, the smoke can do anything. If you want to know about any point in question, the smoke will tell you. And it will give you not only knowledge, but also the means to proceed. It’s the most marvellous ally a man could have.’

‘Is the smoke the best possible ally for everybody?’

‘It’s not the same for everybody. Many fear it and won’t touch it, or even get close to it. The smoke is like everything else; it wasn’t made for all of us.’

‘What kind of smoke is it, don Juan?’

‘The smoke of diviners!’

There was a noticeable reverence in his voice — a mood I had never detected before.

 — Для начала приведу слова моего бенефактора, когда он начал учить меня этим вещам, — хотя в то время я, так же как ты сейчас, не мог его понять по-настоящему. «Трава дьявола» — для тех, кто жаждет обладания силой. Дымок — для тех, кто стремится прежде всего наблюдать и видеть. И я считаю, что в этом дымок не знает себе равных. Как только человек вошел в его владения, ему подвластна любая другая сила. Это великолепно! Разумеется, за это нужно по-настоящему платить. Годы потребуются только на то, чтобы узнать как следует две его главные части: трубку и курительную смесь. Трубку я получил от моего бенефактора, и за долгие годы общения с трубкой я с нею сросся. Она вросла в мои руки. Вручить ее, например, тебе, будет серьезной задачей для меня и большим достижением для тебя — если, конечно, у нас что-то получится. Трубка будет в напряжении от того, что ее держит кто-то другой; и если один из нас сделает ошибку, то она с роковой неизбежностью сама расколется, или, скажем, случайно выскользнет из рук и разобьется, даже если упадет на кучу соломы. Если это когда-нибудь случится, то, значит, конец нам обоим, о себе не говорю. Непостижимым образом дымок обратится против меня.  ‘I will begin by telling you exactly what my benefactor said to me when he began to teach me about it. Although at that time, like yourself now, I couldn’t possibly have understood. «The devil’s weed is for those who bid for power. The smoke is for those who want to watch and see.» And in my opinion, the smoke is peerless. Once a man enters into its field, every other power is at his command. It’s magnificent! Of course, it takes a lifetime. It takes years alone to become acquainted with its two vital parts: the pipe and the smoke mixture. The pipe was given to me by my benefactor, and after so many years of fondling it, it has become mine. It has grown into my hands. To turn it over to your hands, for instance, will be a real task for me, and a great accomplishment for you — if we succeed! The pipe will feel the strain of being handled by someone else; and if one of us makes a mistake there won’t be any way to prevent the pipe from bursting open by its own force, or escaping from our hands to shatter, even if it falls on a pile of straw. If that ever happens, it would mean the end of us both. Particularly of me. The smoke would turn against me in unbelievable ways.’

 — Как он может обратиться против тебя, если он твой союзник?

Мой вопрос, видимо, прервал поток его мыслей. Он долго молчал.

— Благодаря сложности состава курительная смесь — опаснейшее вещество из всех, которые мне известны. Без нужной подготовки ее не может сделать никто. Она смертельно опасна для всякого, кроме того, кому покровительствует дымок. Трубка и смесь требуют любовнейшего отношения, и тот, кто намерен с ними учиться, должен подготовить себя, ведя строгую и скромную жизнь. Действие дымка столь устрашающе, что лишь очень сильный человек способен устоять даже против слабой затяжки. Вначале все представляется пугающим и запутанным, зато каждая следующая затяжка проясняет все вокруг и вносит все большую ясность. И внезапно мир открывается заново. Это поразительно!

Когда это происходит, дымок становится союзником этого человека и открывает путь в незримые чудесные миры. Это главное в дымке, его величайший подарок. И делает он это, не принося ни малейшего вреда. Вот это — настоящий союзник.

 ‘How could it turn against you if it’s your ally?’

My question seemed to have altered his flow of thoughts. He didn’t speak for a long time.

‘The difficulty of the ingredients,’ he proceeded suddenly, ‘makes the smoke mixture one of the most dangerous substances I know. No one can prepare it without being coached. It is deadly poisonous to anyone except the smoke’s protege! Pipe and mixture ought to be treated with intimate care. And the man attempting to learn must prepare himself by leading a hard, quiet life. Its effects are so dreadful that only a very strong man can stand the smallest puff. Everything is terrifying and confusing at the outset, but every new puff makes things more precise. And suddenly the world opens up anew! Unimaginable!

 

When this happens the smoke has become one’s ally and will resolve any question by allowing one to enter into inconceivable worlds. ‘This is the smoke’s greatest property, its greatest gift. And it performs its function without hurting in the least. I call the smoke a true ally!’

 Мы, как обычно, сидели на веранде, на хорошо утрамбованном и тщательно подметенном земляном полу. Вдруг он встал и направился в дом. Вскоре он вернулся с узким свертком и вновь уселся.- Это моя трубка, — сказал он. Он наклонился ко мне и показал трубку, которую вытащил из чехла зеленой парусины. Длиной она была дюймов девять-десять. Черенок был из красноватого дерева, гладкий, без резьбы. Чубук был тоже из дерева, но в сравнении с черенком выглядел значительно более массивным — отполированный до блеска, темно-серого цвета, почти как кусок угля.  As usual, we were sitting in front of his house, where the dirt floor is always clean and packed hard; he suddenly got up and went inside the house. After a few moments he returned with a narrow bundle and sat down again.‘This is my pipe,’ he said. He leaned over towards me and showed me a pipe he drew out of a sheath made of green canvas. It was perhaps nine or ten inches long. The stem was made of reddish wood; it was plain, without ornamentation. The bowl also seemed to be made of wood; but it was rather bulky in comparison with the thin stem. It had a sleek finish and was dark grey, almost charcoal.

 Он поднес трубку к моим глазам. Я подумал, что он протягивает ее мне, и хотел было ее взять, но он мгновенно отдернул руку.- Эту трубку дал мне мой бенефактор, — сказал он. — В свою очередь я передам ее тебе. Но сначала ты должен сойтись с нею поближе. Каждый раз, как ты будешь сюда приезжать, я буду давать ее тебе. Начнешь с прикосновения к ней. Держать ее будешь вначале очень недолго, пока вы не привыкнете друг к другу. Затем ты положишь ее к себе в карман или, скажем, за пазуху, и только со временем можно будет поднести ее ко рту. Все это нужно делать постепенно, очень медленно и осторожно. Когда между вами установится более прочная связь, ты начнешь ее курить. Если ты последуешь моему совету и не будешь торопиться, то дымок, возможно, станет и твоим любимым союзником.

Он подал мне трубку, не выпуская из рук. Я протянул к ней правую руку.

 He held the pipe in front of my face. I thought he was handing it over to me. I stretched out my hand to take it, but he quickly drew it back.‘This pipe was given to me by my benefactor,’ he said. ‘In turn I will pass it on to you. But first you must get to know it. Every time you come here I will give it to you. Begin by touching it. Hold it very briefly, at first, until you and the pipe get used to each other. Then put it in your pocket, or perhaps inside your shirt. And finally put it to your mouth. All this should be done little by little in a slow, careful way. When the bond has been established [la amistad esta hecha] you will smoke from it. If you follow my advice and don’t rash, the smoke may become your preferred ally too.’

 

He handed me the pipe, but without letting go of it. I stretched my right arm towards it.

 — Обеими, — сказал он.Я обеими руками на очень короткое мгновение коснулся трубки. Он ее не выпускал, так что я не мог ее ухватить, а мог лишь коснуться трубки. Затем он сунул трубку в чехол.

— Первый шаг — полюбить трубку. На это нужно время.

— А она — может меня невзлюбить?

— Нет, трубка не может тебя невзлюбить, но ты должен научиться любить ее, чтобы к тому времени, когда начнешь курить, трубка вселяла в тебя бесстрашие.

— Что ты куришь, дон Хуан?

— Вот это.

 I touched the pipe with both hands for a very brief moment. He did not extend it to me all the way so that I could grasp it, but only far enough for me to touch it. Then he pulled it back.

‘The first step is to like the pipe. That takes time!’

‘Can the pipe dislike me?’

‘No. The pipe cannot dislike you, but you must learn to like it so that when the time of smoking comes for you, the pipe will help you to be unafraid.’

‘What do you smoke, don Juan?’

‘This!’

 Он расстегнул воротник и показал скрытый за пазухой небольшой мешочек, висевший на шее на манер медальона. Он вынул кисет, развязал и очень осторожно отсыпал себе на ладонь немного содержимого.Смесь по виду напоминала мелко истертые чайные листья разной окраски — от темно-коричневой до светло-зеленой, с несколькими крупицами ярко-желтого цвета.

Он всыпал смесь в кисет, завязал его, затянул ремешком и спрятал за пазуху.

 He opened his collar and exposed to view a small bag he kept under his shirt, which hung from his neck like a medallion. He brought it out, untied it, and very carefully poured some of its contents into the palm of his hand.As far as I could tell, the mixture looked like finely shredded tea leaves, varying in colour from dark brown to light green, with a few specks of bright yellow.

He returned the mixture to the bag, closed the bag, tied it with a leather string, and put it under his shirt again.

 — Что это за смесь?- Там много всякого. Добыть все составляющие — предприятие очень нелегкое. Приходится отправляться очень далеко. Грибочки (los honguitos), необходимые для приготовления смеси, растут только в определенное время года и только в определенных местах.

— Эти смеси разные в зависимости от того, какая нужна помощь?

— Нет, существует только один дымок, и нет никакого другого.

Он ткнул пальцем в мешочек за пазухой и поднял трубку, которая была зажата у него между колен:

 ‘What kind of mixture is it?’‘There are lots of things in it. To get all the ingredients is a very difficult undertaking. One must travel afar. The little mushrooms | los honguitos] needed to prepare the mixture grow only at certain times of the year, and only in certain places.’

‘Do you have a different mixture for each type of aid you need?’

‘No! There is only one smoke, and there is no other like it.’

He pointed to the bag hanging against his chest, and lifted the pipe which was resting between his legs.

 — Эти двое — одно. Одного нет без другого. Трубку и секрет смеси я получил от моего бенефактора. Они были переданы ему точно так же, как он передал их мне. Смесь трудно приготовить, но легко восполнить. Ее секрет — в ее составляющих, в способе их сбора, обработки и самого смешивания. Трубка же — на всю жизнь. Она требует самого тщательного ухода. Она прочная и крепкая, но ее следует всегда беречь от малейшего удара и сотрясения. Держать трубку надо только в сухих руках и никогда не браться потными, а курить лишь в совершенном одиночестве. И никто, ни один человек на свете никогда не должен ее видеть, разве что ты сам намерен ему ее передать. Вот чему учил меня мой бенефактор. И именно так, сколько себя помню, я обращаюсь с трубкой.  ‘These two are one! One cannot go without the other. This pipe and the secret of this mixture belonged to my benefactor. They were handed down to him in the same way my benefactor gave them to me. The mixture, although difficult to prepare, is replenishable. Its secret lies in its ingredients, and in the way they are treated and mixed. The pipe, on the other hand, is a lifetime affair. It must be looked after with infinite care. It is hardy and strong, but it should never be struck or knocked about. It should be handled with dry hands, never when the hands are sweaty, and should be used only when one is alone. And no one, absolutely no one, should ever see it, unless you mean to give it to somebody. That is what my benefactor taught me, and that is the way I have dealt with the pipe all my life.’

 — А что случилось бы, если бы ты ее потерял или сломал?Он очень медленно покачал головой и взглянул на меня:

— Я бы умер.

— У всех магов такие трубки?

— Не у всех такие, как у меня, но я знаю некоторых, у кого не хуже.

— А ты сам можешь сделать такую же, дон Хуан? — допытывался я. — Предположим, у тебя бы ее не было. Как бы тогда ты передал мне трубку, если бы в этом возникла необходимость?

 ‘What would happen if you should lose or break the pipe?’He shook his head, very slowly, and looked at me.

‘I would die!’

‘Are all the sorcerers’ pipes like yours?’

‘Not all of them have pipes like mine. But I know some men who do.’

‘Can you yourself make a pipe like this one, don Juan?’ I insisted. ‘Suppose you did not have it, how could you give me one if you wanted to do so?’

 — Если бы у меня не было трубки, то я не мог бы ее тебе передать, даже если, положим, захотел бы. Я дал бы тебе что-нибудь другое.Видно было, что он чем-то недоволен. Он очень осторожно положил трубку в чехол, внутри которого, вероятно, был вкладыш из мягкой материи, потому что трубка, едва его коснувшись, мгновенно скользнула внутрь. Он направился в дом ее спрятать.

— Ты на меня не сердишься, а, дон Хуан? — спросил я, когда он вернулся. Он, казалось, удивился.

— Нет. Я никогда ни на кого не сержусь. Ни один человек не может сделать ничего, что этого бы заслуживало. На людей сердишься, когда чувствуешь, что их поступки важны. Ничего подобного я давно не чувствую.

 ‘If I didn’t have the pipe, I could not, nor would I, want to give one. I would give you something else instead.’He seemed to be somehow cross at me. He placed his pipe very carefully inside the sheath, which must have been lined with a soft material because the pipe, which fitted tightly, slid in very smoothly. He went inside the house to put his pipe away.

‘Are you angry at me, don Juan?’ I asked when he returned. He seemed surprised at my question.

‘No! I’m never angry at anybody! No human being can do anything important enough for that. You get angry at people when you feel that their acts are important. I don’t feel that way any longer.’

 Вторник, 26 декабря 1961

Пересадка «саженца», как называл корень дон Хуан, не требовала специальной даты, хотя предполагалось, что в освоении «травы дьявола» это будет следующий этап.

Я прибыл к дону Хуану в субботу, 23 декабря, сразу после обеда. Как обычно, мы некоторое время сидели в молчании. День был теплый и пасмурный. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он дал мне первую порцию.

 Tuesday, 26 December 1961

The specific time to replant the ‘shoot’, as don Juan called the root, was not set, although it was supposed to be the next step in taming the plant-power.

I arrived at don Juan’s house on Saturday, 23 December, early in the afternoon. We sat in silence for some time, as usual. The day was warm and cloudy. It had been months since he had given me the first portion.

 — Время вернуть «траву дьявола» земле, — вдруг сказал он. — Но сначала нужно установить для тебя защиту. Ты будешь хранить и защищать ее. И никто, кроме тебя, не должен ее видеть. Поскольку устанавливать защиту буду я, я тоже буду видеть твою «траву дьявола». Хорошего в этом мало, поскольку, я уже говорил, я не поклонник «травы дьявола». Не получается у нас идиллии. Но моя память проживет недолго, я слишком стар. А вот ты должен беречь ее от чужих глаз, поскольку до тех пор, пока кто-то будет помнить об увиденном, сила защиты сомнительна.Он пошел к себе в комнату и вытащил из-под старой циновки три узла из дерюги. Потом вернулся и сел на веранде.  ‘It is time to return the weed to the earth,’ he said suddenly. ‘But first I am going to fix a protection for you. You will keep it and guard it, and it is for you alone to see. Since I am going to fix it I will also see it. That is not good, because, as I told you, I am not fond of the devil’s weed. We are not one. But my memory will not live long; I am too old. You must keep it from the eyes of others, however, for so long as their memory of having seen it lasts, the power of the protection is harmed.’He went into his room and pulled three burlap bundles out from under an old straw mat. He came back to the porch and sat down.
 После долгого молчания он развязал один узел. Это была женская особь datura из тех, которые он тогда выкопал. Все сложенные им листья, цветы и семенные коробочки высохли. Он взял длинный кусок корня в виде буквы игрек и завязал узел.Корень высох и сморщился, резко обозначились складки коры. Он положил его на колени, открыл свою кожаную сумку, вытащил нож и поднес корень к моим глазам.  After a long silence he opened one bundle. It was the female Datura he had collected with me; all the leaves, flowers, and seedpods that he had stacked up before were dry. He took the long piece of root shaped like the letter Y and tied the bundle again.The root had dried and shrivelled and the bars of the fork had become more widely separated and more contorted. He put the root on his lap, opened his leather pouch, and pulled out his knife. He held the dry root in front of me.
 — Эта часть — для головы, — сказал он и сделал первый надрез на нижнем конце «игрека», который в перевернутом виде напоминал человечка с расставленными ногами.- Эта — для сердца, — Сказал он и сделал надрез в развилке. Затем он обрезал концы корня, оставив примерно по три дюйма на каждом. Потом медленно и кропотливо он вырезал фигурку человека.  ‘This part is for the head,’ he said, and made the first incision on the tail of the Y, which in an upside-down position resembled the shape of a man with his legs spread out.‘This is for the heart,’ he said, and cut close to the joint of the Y. Next he chopped the tips of the root, leaving about three inches of wood on each bar of the Y. Then, slowly and patiently he carved the shape of a man.
 Корень был сухой и волокнистый. Прежде чем приступить к самой резьбе, дон Хуан сделал два предварительных надреза, для чего ему пришлось растеребить и вдавить волокна вглубь канавок. Однако когда он перешел к деталям, то орудовал ножом прямо по дереву, как при отделке рук и ног. Под конец получилась фигурка человека со сложенными на груди руками и сплетенными в замок кистями рук.  The root was dry and fibrous. In order to carve it, don Juan made two incisions and peeled the fibres between them to the depth of the cuts. Nevertheless, when he came to details, he chiselled the wood, as when he shaped the arms and the hands. The final product was a wiry figurine of a man, arms folded over the chest and hands in a clasping position.
 Дон Хуан встал и направился к синей агаве, росшей рядом с верандой. Ухватившись за твердый шип одного из самых мясистых листьев, он нагнул его и несколько раз повернул вокруг оси. Шип почти отделился от листа и повис; дон Хуан ухватился за него зубами и выдернул. Шип вышел из мякоти листа, за ним тащился хвост белых нитевидных волокон длиною в два фута. Все еще держа шип в зубах, дон Хуан скрутил из волокон шнур, которым обвил ноги фигурки, словно для того, чтобы свести их вместе. Он обмотал всю нижнюю часть фигурки; на это ушел весь шнур. Затем он искусно приделал шип в виде копья к передней части фигурки, под сложенными руками, так что оно торчало острием из-под сцепленных ладоней. Он вновь ухватился за шип зубами и, осторожно потянув, вытащил почти до конца. Теперь шип выглядел как длинное копье, выступающее из груди человечка. Закончив с фигуркой, дон Хуан сунул ее в кожаную сумку. Я видел, что он сильно устал. Он лег на пол веранды и уснул.  Don Juan got up and walked to a blue agave growing in front of the house, next to the porch. He took the hard thorn of one of the centre, pulpy leaves, bent it, and rotated it three or four times. The circular motion almost detached it from the leaf; it hung loose. He bit on it, or rather, he held it between his teeth, and yanked it out. The thorn came out from the pulp, bringing with it a white tail, two feet long. Still holding the thorn between his teeth, don Juan twisted the fibres together between the palms of his hands and made a string, which he wrapped around the figurine’s legs to bring them together. He encircled the lower part of the body until the string was all used up; then very skilfully he worked the thorn like an awl inside the front part of the body under the folded arms, until the sharp tip emerged as though popping out of the figurine’s hands. He used his teeth again and, by pulling gently, brought the thorn nearly all the way out. It looked like a long spear protruding from the figure’s chest. Without looking at the figure any more, don Juan placed it inside his leather pouch. He seemed exhausted from the effort. He lay down on the floor and fell asleep.

 Когда он проснулся, было уже темно. Мы поели из тех консервов, которые я ему привез, и еще немного посидели на веранде. Затем дон Хуан взял три узла и пошел за дом. Там он нарубил веток и сухих сучьев и развел костер. Мы уселись у костра поудобнее, и он развязал все три узла. В первом были сухие части женского растения, во втором все, что осталось от мужского, а из третьего, самого внушительного, он вытащил зеленые свежесрезанные части datura.

Дон Хуан пошел к корыту и вернулся с каменной ступкой, очень глубокой, напоминавшей скорее горшок с закругленным дном. Он сделал в земле ямку и в ней прочно установил ступку. Он подбросил сучьев в костер, затем взял два узла с сухими частями мужской и женской особи и все это высыпал в ступку, напоследок встряхнув дерюгу, чтобы убедиться, что там ничего не осталось. Из третьего узла он вытащил два свежих куска корня.

 It was already dark when he woke up. We ate the groceries I had brought him and sat on the porch for a while longer. Then don Juan walked to the back of the house, carrying the three burlap bundles. He cut twigs and dry branches and started a fire. We sat in front of it comfortably, and he opened all three bundles. Besides the one containing the dry pieces of the female plant, there was another with all that was left of the male plant, and a third, bulky one containing green, freshly cut pieces of Datura.

Don Juan went to the pig’s trough and came back with a stone mortar, a very deep one that looked more like a pot whose bottom ended in a soft curve. He made a shallow hole and set the mortar firmly on the ground. He put more dry twigs on the fire, then took the two bundles with the dry pieces of male and female plants and emptied them into the mortar all at once. He shook the burlap to make sure that all the debris had fallen into the mortar. From the third bundle he extracted two fresh pieces of Datura root.

 — Я буду готовить их специально для тебя, — сказал он.- Как именно готовить, дон Хуан?

— Этот кусок — от женской особи, этот — от мужской. Сейчас тот редкий случай, когда кавалер и дама кладутся вместе. Оба куска с глубины в один ярд.

Он принялся толочь их в ступке равномерными ударами пестика, тихо напевая при этом что-то, звучавшее как лишенный ритма монотонный гул. Слов я не мог разобрать. Он весь ушел в работу.

 ‘I am going to prepare them just for you,’ he said.‘What kind of a preparation is it, don Juan?’

‘One of these pieces comes from a male plant, the other from a female plant. This is the only time the two plants should be put together. The pieces come from a depth of one yard.’

He mashed them inside the mortar with even strokes of the pestle. As he did so, he chanted in a low voice, which sounded like a rhythmless, monotonous hum. The words were unintelligible to me. He was absorbed in his task.

 Когда корни были истерты в порошок, он вынул из свертка несколько листьев, чистых и свежесрезанных, без единой червоточины или следа гусеницы, и неторопливо по одному бросил их в ступку. Потом взял горсть цветов и по одному бросил туда же. Всего я их насчитал четырнадцать. Затем он достал зеленые семенные коробочки, усеянные шипами и еще не раскрывшиеся. Их я сосчитать не мог — он бросил в ступку всю горсть, — но кажется, их тоже было четырнадцать. Он добавил три стебля без листьев — темно-красного цвета, тоже без червоточин. Судя по многочисленным на них срезам, это были стебли больших растений.  When the roots were completely mashed he took some Datura leaves from the bundle. They were clean and freshly cut, and all were intact and free of wormholes and cuts. He dropped them into the mortar one at a time. He took a handful of Datura flowers and dropped them also into the mortar in the same deliberate manner. I counted fourteen of each. Then he got a bunch of fresh, green seedpods which had all their spikes and were not open. I could not count them because he dropped them into the mortar all at once, but I assumed that there were also fourteen of them. He added three stems of Datura without any leaves. They were dark red and clean and seemed to have belonged to large plants, judging by their multiple ramifications.
 Положив в ступку, он мерными ударами растолок все это в кашу, наконец опрокинул ступку на ладонь и переложил смесь в старый горшок. Он протянул мне руку, и я подумал, что ее нужно вытереть. Но он, схватив мою левую руку и молниеносным движением растопырив средний и безымянный пальцы, воткнул, не успел я опомниться, между ними острие ножа и разрезал кожу вниз по безымянному пальцу. Действовал он с такой быстротой и ловкостью, что когда я отдернул руку, кровь уже лилась ручьем из глубокого пореза. Он опять схватил мою руку, поднес к горшку и выжал в него побольше крови.  After all these items had been put into the mortar, he mashed them to a pulp with the same even strokes. At a certain moment he tipped the mortar over, and with his hand scooped the mixture into an old pot. He stretched out his hand to me, and I thought he wanted me to dry it. Instead, he took my left hand and with a very fast motion separated the middle and fourth fingers as far as he could. Then, with the point of his knife, he stabbed me right in between the two fingers and ripped downwards on the skin of the fourth finger. He acted with so much skill and speed that when I jerked my hand away it was deeply cut, and the blood was flowing abundantly. He grabbed my hand again, placed it over the pot, and squeezed it to force more blood out.
 Рука онемела. Я был в состоянии шока, в странном холодном жестком напряжении, с ощущением давления в груди и в ушах. Я чувствовал, что куда-то соскальзываю. Я был близок к обмороку. Он отпустил мою руку и помешал в горшке. Когда я очнулся, то был здорово на него сердит. Понадобилось довольно много времени, чтобы я полностью пришел в себя.  My arm got numb. I was in a state of shock — strangely cold and rigid, with an oppressive sensation in my chest and ears. I felt I was sliding down on my seat. I was fainting! He let go my hand and stirred the contents of the pot. When I recovered from the shock I was really angry with him. It took me quite some time to regain my composure.
 Он разложил вокруг костра три камня и поставил на них горшок. Ко всей смеси в горшке он добавил еще что-то вроде большого куска столярного клея, влил большой ковш воды и оставил все это кипеть. Дурман сам по себе пахнет весьма специфически, в соединении же со столярным клеем, который, угодив в закипавшую смесь, тотчас дал о себе знать, получилась такая вонь, что я с трудом удерживался от рвоты.  He set up three stones around the fire and placed the pot on top of them. To all the ingredients he added something that I took to be a big chunk of carpenter’s glue and a pot of water, and let all that boil. Datura plants have, by themselves, a very peculiar odour. Combined with the carpenter’s glue, which gave off a strong odour when the mixture began to boil, they created so pungent a vapour that I had to fight not to vomit.
 Смесь долго кипела, а мы все это время неподвижно сидели у костра. Время от времени, когда ветер гнал испарения в мою сторону, меня обволакивало вонью, и я старался не дышать.Открыв кожаную сумку, дон Хуан вытащил человечка, бережно передал фигурку мне и велел сунуть в горшок, только осторожно, чтобы не обжечься. Фигурка беззвучно скользнула в кипящее варево. Он вынул нож, и у меня мелькнула мысль, что сейчас он опять будет меня резать, но он просто подтолкнул острием фигурку и утопил ее окончательно.  The mix boiled for a long time as we sat there motionless in front of it. At times, when the wind blew the vapour in my direction, the stench enveloped me, and I held my breath in an effort to avoid it.Don Juan opened his leather pouch and took the figurine out; he handed it to me carefully and told me to place it inside the pot without burning my hands. I let it slip gently into the boiling mush. He got out his knife, and for a second I thought he was going to slash me again; instead, he pushed the figurine with the tip of the knife and sank it.

 Он еще немного понаблюдал, как кипит варево, а затем принялся чистить ступку. Я помогал. Когда мы закончили, он сложил ступку и пестик у забора. Мы вошли в дом, а горшок оставался на камнях всю ночь.На рассвете дон Хуан велел мне вытащить фигурку из клея и подвесить к кровле, лицом на восток, сохнуть на солнце. К полудню она стала твердой как проволока. Клей затвердел и стал зеленым от брошенных в варево листьев. Фигурка отливала сверхъестественным глянцем.

Дон Хуан велел снять фигурку и дал мне сумку из старой замшевой куртки, которую я ему когда-то привез. Выглядела сумка точно так же, как его собственная, разве что та была из мягкой желтой кожи.

 He watched the mush boil for a while longer, and then began to clean the mortar. I helped him. When we had finished he set the mortar and pestle against the fence. We went inside the house, and the pot was left on the stones all night.The next morning at dawn don Juan instructed me to pull the figurine out of the glue and hang it from the roof facing the east, to dry in the sun. At noon it was stiff as a wire. The heat had sealed the glue, and the green colour of the leaves had mixed with it. The figurine had a glossy, eerie finish.

Don Juan asked me to get the figurine down. Then he handed me a leather pouch he had made out of an old suede jacket I had brought for him some time before. The pouch looked like the one he owned himself. The only difference was that his was made of soft, brown leather.

 — Положи свой «портрет» в сумку и закрой ее, — сказал он.Он демонстративно отвернулся и на меня не смотрел. Когда я спрятал фигурку, он дал мне сетку и велел положить в нее глиняный горшок.

Он подошел к моей машине, взял у меня из рук сетку и прицепил ее к открытой дверце бардачка.

— Ступай-ка за мной, — приказал он.

 ‘Put your «image» inside the pouch and close it,’ he said.He did not look at me, and deliberately kept his head turned away. Once I had the figurine inside the pouch he gave me a carrying net, and told me to put the clay pot inside the net.

He walked to my car, took the net from my hands, and fastened it onto the open lid of the glove compartment.

‘Come with me,’ he said.

 Он обошел вокруг дома, сделав полный оборот по часовой стрелке. Постояв на веранде, он еще раз обошел вокруг дома, на этот раз против часовой стрелки, и опять вернулся на веранду. Какое-то время он стоял неподвижно, потом сел.Я уже привык считать, что во всем, что бы он ни делал, есть какой-то особый смысл. Я гадал о том, что бы означали эти эволюции вокруг дома, когда он воскликнул:

 I followed him. He walked around the house, making a complete clockwise circle. He stopped at the porch and circled the house again, this time going counterclockwise and again returning to the porch. He stood motionless for some time, and then sat down.

I was conditioned to believe that everything he did had some meaning. I was wondering about the significance of circling the house when he said, ‘Hey! I have forgotten where I put it.’

 — Вот те на! Куда ж я его девал?Я спросил, что он ищет. Оказалось — саженец, который я должен пересадить. Мы еще раз обошли вокруг дома, пока он наконец вспомнил.

Он подвел меня к полочке под крышей; на полочке стояла небольшая стеклянная банка, в ней была вторая половина первой порции корня. Сверху уже пробились ростки. На дне оставалось немного воды, но земли не было.

— А почему там нет земли? — спросил я.

 I asked him what he was looking for. He said he had forgotten where he had placed the shoot I was to replant. We walked around the house once more before he remembered where it was.He showed me a small glass jar on a piece of board nailed to the wall below the roof. The jar contained the other half of the first portion of the Datura root. The shoot had an incipient growth of leaves at its top end. The jar contained a small amount of water, but no soil.

‘Why doesn’t it hay any soil?’ I asked.

 — Каждая почва своеобразна, а «трава дьявола» должна знать только ту землю, на которой будет расти. Сейчас самое время вернуть ее земле, пока не завелись черви.

 

— Мы посадим ее здесь, возле дома? — спросил я.

 

— Ни в косм случае! Вернуть земле ее нужно только в том месте, которое тебе нравится.

 

— А где же оно, это место, которое мне нравится?

 

— Нужна тебе сила — придется попотеть. Другого выхода нет.

 

— Может, ты за ней присмотришь, пока я буду отсутствовать, а, дон Хуан?

 

— Ты издеваешься! Каждый должен сам растить свой саженец. У меня есть свой. Теперь ты должен иметь свой. И считать себя готовым к учению можешь не ранее, чем получишь семена от своего саженца.

 

— А ты мне не подскажешь, где его сажать?

 

— Это уж ты сам решай. Но место это не открывай никому, даже мне. Только так сажают «траву дьявола». Никто, ни одна душа не должна знать твое место. Если за тобой шел и видел тебя незнакомец, хватай саженец и беги в другое место. Тот, кто тебя видел, может нанести тебе невообразимый вред, манипулируя твоим растением. Он может искалечить или убить тебя. Вот почему даже я не должен знать, где оно находится.

‘All soils are not the same and the devil’s weed must know only the soil on which she will live and grow. And now it is time to return her to the ground before the worms damage her.’

‘Can we plant her here near the house?’ I asked.

‘No! No! Not around here. She must be returned to a place of your liking.’

‘But where can I find a place of my liking?’

‘I don’t know that. You can replant her wherever you want. But she must be cared for and looked after, because she must live so that you will have the power you need. If she dies, it means that she does not want you, and you must not disturb her further. It means you won’t have power over her. Therefore, you must care for her, and look after her, so that she will grow. You must not pamper her, though.’

‘Why not?’

‘Because if it is not her will to grow, it is of no use to entice her. But, on the other hand, you must prove that you care. Keep the worms away and give her water when you visit her. This must be done regularly until she seeds. After the first seeds bud out, we will be sure that she wants you.’

‘But, don Juan, it is not possible for me to look after the root the way you wish.’

‘If you want her power, you must do it! There is no other way!’

‘Can you take care of her for me when I am not here, don Juan?’

‘No! Not I! I can’t do that! Each one must nourish his own shoot. I had my own. Now you must have yours. And not until she has seeded, as I told you, can you consider yourself ready for learning.’

‘Where do you think I should replant her?’

‘That is for you alone to decide! And nobody must know the place, not even I! That is the way the replanting must be done. Nobody, but nobody, can know where your plant is. If a stranger follows you, or sees you, take the shoot and ran away to another place. He could cause you unimaginable harm through manipulating the shoot. He could cripple or kill you. That’s why not even I must know where your plant is.’

 

 Он протянул мне банку с куском корня:

— Теперь возьми его.

Я взял банку, и он почти потащил меня к машине.

 He handed me the little jar with the shoot.

‘Take it now.’

I took it. Then he almost dragged me to my car.

 — Теперь уезжай. Ступай и подбери место, где ты его посадишь. Вырой яму в мягкой почве, невдалеке от воды. Помни — чтобы вырасти как следует, вода должна быть где-нибудь рядом. Яму копай только руками, пусть хоть поранишь их до крови. Корень посадишь в центре ямы, и сделай вокруг него насыпь. Затем польешь водой. Когда вода впитается, засыпь яму мягкой землей. Потом выберешь место в двух шагах на юго-восток от саженца. Там выкопаешь еще одну яму поглубже, тоже собственными руками, и выльешь в нее все, что осталось в горшке. Затем разбей горшок и черепки закопай поглубже где-нибудь подальше от саженца. Когда закопаешь черепки, вернешься к своему саженцу и еще раз его польешь. Затем достань свой «портрет», сунь его между пальцами там, где порез, и, стоя на том месте, где ты закопал варево, слегка дотронься до саженца иглой. Обойди его четырежды, при обходе останавливаясь всякий раз на том же месте, чтобы коснуться саженца.  ‘Now you must leave. Go and pick the spot where you will replant the shoot. Dig a deep hole, in soft dirt, next to a watery place. Remember; she must be near water in order to grow. Dig the hole with your hands only, even if they bleed. Place the shoot in the centre of the hole and make a mound pilon] around it. Then soak it with water. When the water sinks, fill the hole with soft dirt. Next, pick a spot two paces away from the shoot, in that direction [pointing to the southeast]. Dig another deep hole there, also with your hands, and dump into it what is in the pot. Then smash the pot and bury it deep in another place, far from the spot where your shoot is. When you have buried the pot go back to your shoot and water it once more. Then take out your image, hold it between the fingers where the flesh wound is, and, standing on the spot where you have buried the glue, touch the shoot lightly with the sharp needle. Circle the shoot four times, stopping each time in the same spot to touch it.’

 — В каком направлении двигаться, обходя саженец?- В каком хочешь. Но ты должен постоянно помнить, где закопал месиво из горшка и в каком направлении ты двигался вокруг саженца. При обходе всякий раз касайся его острием лишь слегка, и только напоследок уколешь поглубже. Делай это осторожно: стань на колени, чтобы рука случайно не дрогнула, потому что ни в коем случае нельзя сломать острие, чтобы оно не осталось в растении. Сломаешь острие — все пропало; корень тебе больше не понадобится.

— Нужно ли при обходе что-нибудь говорить?

— Нет. Я сделаю это вместо тебя.

 ‘Do I have to follow a specific direction when I go around the root?’‘Any direction will do. But you must always remember in what direction you buried the glue, and what direction you took when you circled the shoot. Touch the shoot lightly with the point every time except the last, when you must thrust it deep. But do it carefully; kneel for a more steady hand because you must not break the point inside the shoot. If you break it, you are finished. The root will be of no use to you.’

‘Do I have to say any words while I go around the shoot?’

‘No, I will do that for you.’

 Суббота. 27 января 1962

Сегодня утром, как только я приехал, дон Хуан сказал, что покажет приготовление курительной смеси. Мы отправились в горы, далеко в глубь одного из каньонов. Дон Хуан остановился у высокого стройного куста, который по цвету заметно выделялся на фоне прочей растительности. Заросли вокруг куста были желтоватыми, тогда как сам куст — ярко-зеленым.

 Saturday, 27 January 1962

As soon as I got to his house this morning don Juan told me he was going to show me how to prepare the smoke mixture. We walked to the hills and went quite a way into one of the canyons. He stopped next to a tall, slender bush whose colour contrasted markedly with that of the surrounding vegetation. The chaparral around the bush was yellowish, but the bush was bright green.

 — Ты должен собрать с него листья и цветы, — сказал он. — Сегодня как раз подходящее время: День Всех Душ (El Dia De Las Animas).Он вынул нож и срезал конец тонкой ветки, выбрал другую такую же и тоже срезал у нее верхушку, — и так до тех пор, пока в руках у него не оказалась горсть срезанных верхушек тонких веточек. Затем он сел на землю.  ‘From this little tree you must take the leaves and the flowers,’ he said. ‘The right time to pick them is All Souls’ Day [el dia de las animas].’He took out his knife and chopped off the end of a thin branch. He chose another similar branch and also chopped off its tip. He repeated this operation until he had a handful of branch tips. Then he sat down on the ground.
 — Смотри сюда, — сказал он, — все эти ветки я срезал выше развилки между стеблем и двумя или более листьями. Видишь? Они все одинаковы. От каждой ветки я взял только верхушку, где листья свежие и нежные. Теперь нужно найти тенистое место.Шли мы довольно долго, пока он нашел то, что искал. Он вытащил из кармана длинный шнурок и привязал его одним концом к стволу, другим — к нижним ветвям двух кустов, протянув между ними таким образом что-то вроде бельевой веревки, на которой развесил вверх ногами срезанные веточки. Он равномерно расположил их вдоль шнурка; подвешенные за развилки, они напоминали кавалькаду всадников в зеленых плащах.  ‘Look here,’ he said. ‘I have cut all the branches above the fork made by two or more leaves and the stem. Do you see? They are all the same. I have used only the tip of each branch, where the leaves are fresh and tender. Now we must look for a shaded place.’We walked until he seemed to have found what he was looking for. He took a long string from his pocket and tied it to the trunk and the lower branches of two bushes, making a kind of clothesline on which he hung the branch tips upside down. He arranged them along the string in a neat fashion; hooked by the fork between the leaves and the stem, they resembled a long row of green horsemen.
 — Нужно следить, чтобы листья сохли в тени, — сказал он. — Место должно быть укромным и труднодоступным. Это для них защита. Сушить нужно в таком месте, где их почти невозможно найти. Когда листья высохнут, их нужно сложить в пакет и запечатать.Он снял веточки со шнурка и забросил в кустарник. Очевидно, он хотел только показать мне процедуру.  ‘One must see that the leaves dry in the shade,’ he said. ‘The place must be secluded and difficult to get to. That way the leaves are protected. They must be left to dry in a place where it would be almost impossible to find them. After they have dried, they must be put in a bundle and sealed.’He picked up the leaves from the string and threw them into the nearby shrubs. Apparently he had intended only to show me the procedure.
 По пути он сорвал три разных цветка, сказав, что они также входят в смесь и собирать их следует в то же время, но складывать в отдельные глиняные горшки и сушить в темноте. Каждый горшок должен быть запечатан и плотно закрыт, чтобы цветы покрылись плесенью. Листья и цветы добавляют в смесь, чтобы ее смягчить.Из каньона мы вышли по руслу реки и, сделав большой крюк, вернулись к его дому. Поздно вечером мы уселись в его комнате, что было редкостью, и он рассказал о последней составляющей — грибах.  We continued walking and he picked three different flowers, saying they were part of the ingredients and were supposed to be gathered at the same time. But the flowers had to be put in separate clay pots and dried in darkness; a lid had to be placed on each pot so the flowers would turn mouldy inside the container. He said the function of the leaves and the flowers was to sweeten the smoke mixture.We came out of the canyon and walked towards the riverbed. After a long detour we returned to his house. Late in the evening we sat in his own room, a thing he rarely allowed me to do, and he told me about the final ingredient of the mixture, the mushrooms.
 — В грибах — подлинная тайна смеси, — сказал он. — Их труднее всего раздобыть. Путешествие к местам, где они растут, трудное и небезопасное, а собрать именно те грибы, которые годятся, еще более рискованно. Помимо прочего, их можно спутать с другими, которые там растут и от которых больше вреда, чем пользы. Они только испортят хорошие грибы, если будут сушиться вместе. Чтобы не натворить ошибок и как научиться разбираться в грибах, требуется время. Использование не тех грибов может нанести серьезный вред — и человеку, и трубке. Я знал людей, которые умерли на месте от того лишь, что были небрежны со смесью.Когда грибы собраны, их укладывают в бутыль из тыквы, поэтому их после нельзя перебрать. Дело в том, что грибы приходится вначале искрошить, чтобы протолкнуть через узкое горлышко бутыли.  ‘The real secret of the mixture lies in the mushrooms,’ he said. ‘They are the most difficult ingredient to collect. The trip to the place where they grow is long and dangerous, and to select the right variety is even more perilous. There are other kinds of mushrooms growing alongside which are of no use; they would spoil the good ones if they were dried together. It takes time to know the mushrooms well in order not to make a mistake. Serious harm will result from using the wrong kind — harm to the man and to the pipe. I know of men who have dropped dead from using the foul smoke.‘As soon as the mushrooms are picked they are put inside a gourd, so there is no way to recheck them. You see, they have to be torn to shreds in order to make them go through the narrow neck of the gourd.’

 — Сколько им там находиться?

— Год. Все остальные составляющие также запечатываются на год. Затем их отмеряют в нужной пропорции и по очереди размалывают в мелкий порошок. Грибочки размалывать нет нужды, потому что за год они сами превратятся в пыль; достаточно лишь раздавить комья. К четырем частям грибов добавляют одну часть смеси из прочих составляющих. Все это хорошенько перемешивают и ссыпают в мешочек вроде моего.

 ‘How long do you keep the mushrooms inside the gourd?’

‘For a year. All the other ingredients are also sealed for a year. Then equal parts of them are measured and ground separately into a very fine powder. The little mushrooms don’t have to be ground because they become a very fine dust by themselves; all one needs to do is to mash the chunks. Four parts of mushrooms are added to one part of all the other ingredients together. Then they are all mixed and put into a bag like mine.’

 Он ткнул пальцем в кисет под рубашкой.- Потом все составляющие опять собираются вместе, и только после того, как они убраны сушиться, смесь, которую ты приготовил, можно курить. В твоем случае это будет в следующем году. А еще через год смесь будет в твоем полном распоряжении, потому что будет собрана тобой. Когда будешь курить в первый раз, я сам зажгу для тебя трубку. Ты выкуришь всю трубку и будешь ждать. Дымок придет, ты его почувствуешь. Он даст тебе свободу видеть все, что ты захочешь. Это в самом деле непревзойденный союзник. Но всякий, кто его ищет, должен обладать непреклонной волей и устремленностью, во-первых, потому, что он должен рассчитывать вернуться и желать возвращения, иначе дымок его не отпустит; во-вторых, он должен рассчитывать и стремиться запомнить все, что даст ему увидеть дымок, иначе в голове останутся просто обрывки тумана.  He pointed to the little sack hanging under his shirt.‘Then all the ingredients are gathered again, and after they have been put to dry you are ready to smoke the mixture you have just prepared. In your own case, you will smoke next year. And the year after that, the mixture will be all yours because you will have gathered it by yourself. The first time you smoke I will light the pipe for you. You will smoke all the mixture in the bowl and wait. The smoke will come. You will feel it. It will set you free to see anything you want to see. Properly speaking, it is a matchless ally. But whoever seeks it must have an intent and a will beyond reproach. He needs them because he has to intend and will his return, or the smoke will not let him come back. Second, he must intend and will to remember whatever the smoke allowed him to see, otherwise it will be nothing more than a piece of fog in his mind.’

 Суббота, 8 апреля 1962

В беседах дон Хуан периодически использовал выражение «человек знания», но ни разу не объяснил, что это значит. Я попросил его объяснить.

— Человек знания — это тот, кто добросовестно и с верой переносит лишения и тяготы обучения, — сказал он. — Тот, кто без спешки, но и без промедления отправился в полный опасностей путь, чтобы разгадать, насколько это ему удастся, тайны знания и силы.

— Может ли быть человеком знания каждый?

— Нет, далеко не каждый.

— Что же тогда для этого нужно?

— Человек должен бросить вызов своим четырем извечным врагам и сразить их.

— И после победи над ними он будет человеком знания?

— Да, человек имеет право назвать себя человеком знания лишь если победит всех четырех.

— Тогда может ли любой, кто победит этих врагов, быть человеком знания?

— Любой, кто победит их, становится человеком знания.

 Saturday, {? Sunday} 8 April 1962

In our conversations, don Juan consistently used or referred to the phrase ‘man of knowledge’, but never explained what he meant by it. I asked him about it.

‘A man of knowledge is one who has followed truthfully the hardships of learning,’ he said. ‘A man who has, without rushing or without faltering, gone as far as he can in unravelling the secrets of power and knowledge.’

‘Can anyone be a man of knowledge?’

‘No, not anyone.’

‘Then what must a man do to become a man of knowledge?’

‘He must challenge and defeat his four natural enemies.’

‘Will he be a man of knowledge after defeating these four enemies?’

‘Yes. A man can call himself a man of knowledge only if he is capable of defeating all four of them.’

‘Then, can anybody who defeats these enemies be a man of knowledge?’

‘Anybody who defeats them becomes a man of knowledge.’

 — Но существуют ли какие-то особые требования, которым должен соответствовать человек прежде, чем начать битву со своими врагами?- Нет. Стать человеком знания может пытаться любой, хотя очень немногие преуспевают в этом; но это естественно. Враги, которых встречает человек на пути к знанию, — в самом деле грозные враги. Большинство людей перед ними отступают и сдаются.

— Что же это за враги, дон Хуан?

 ‘But are there any special requirements a man must fulfill before fighting with these enemies?’‘No. Anyone can try to become a man of knowledge; very few men actually succeed, but that is only natural. The enemies a man encounters on the path of learning to become a man of knowledge are truly formidable; most men succumb to them.’

‘What kind of enemies are they, don Juan?’

 На этот вопрос он отвечать оказался, сказав лишь, что должно пройти много времени прежде, чем эта тема будет иметь для меня какой-то смысл. Я все же попытался ее удержать и спросил, могу ли стать человеком знания, например, я. Он ответил, что этого, пожалуй, никто не может сказать наверняка. Но мне хотелось точно знать, нет ли какого-нибудь способа определить, есть ли у меня шанс. Он сказал, что это решит моя битва против четырех врагов: я выйду либо победителем, либо побежденным, но исход битвы предсказать невозможно.Я спросил, не может ли он прибегнуть к колдовству или гаданию, чтобы увидеть исход. Он ответил совершенно безапелляционно, что результат битвы нельзя предвидеть никоим образом, поскольку быть человеком знания — вещь преходящая. Когда я попросил это растолковать, он ответил:

— Быть человеком знания — не навсегда: это непостоянно. Никто в действительности не является безусловно человеком знания. Скорее, человеком знания становятся лишь на краткое время после победы.

— Скажи мне, что это за враги.

Он не ответил. Я пытался настаивать, но он оборвал эту тему и заговорил о другом.

 He refused to talk about the enemies. He said it would be a long time before the subject would make any sense to me. I tried to keep the topic alive and asked him if he thought / could become a man of knowledge. He said no man could possibly tell that for sure. But I insisted on knowing if there were any clues he could use to determine whether or not I had a chance of becoming a man of knowledge. He said it would depend on my battle against the four enemies — whether I could defeat them or would be defeated by them — but it was impossible to foretell the outcome of that fight.I asked him if he could use witchcraft or divination to see the outcome of the battle. He flatly stated that the result of the straggle could not be foreseen by any means, because becoming a man of knowledge was a temporary thing. When I asked him to explain this point, he replied:

‘To be a man of knowledge has no permanence. One is never a man of knowledge, not really. Rather, one becomes a man of knowledge for a very brief instant, after defeating the four natural enemies.’

‘You must tell me, don Juan, what kind of enemies they are.’

He did not answer. I insisted again, but he dropped the subject and started to talk about something else.

 Воскресенье, 15 апреля 1962

Готовясь к отъезду, я решил еще раз спросить его насчет врагов человека знания. Я всячески отстаивал свои доводы, убеждая его, что меня здесь долго не будет, и потому неплохо бы записать все, что он мне скажет, чтобы потом на досуге над этим поразмыслить.

 Sunday, 15 April 1962

As I was getting ready to leave, I decided to ask him once more about the enemies of a man of knowledge. I argued that I could not return for some time, and it would be a good idea to write down what he had to say and then think about it while I was away.

 Поколебавшись, он все же заговорил.- Когда человек начинает учиться, он никогда не имеет четкого представления о препятствиях. Его цель расплывчата и иллюзорна; его устремленность неустойчива. Он ожидает вознаграждения, которого никогда не получит, потому что еще не подозревает о предстоящих испытаниях.  He hesitated for a while, but then began to talk.‘When a man starts to learn, he is never clear about his objectives. His purpose is faulty; his intent is vague. He hopes for rewards that will never materialize, for he knows nothing of the hardships of learning.

 Постепенно он начинает учиться — сначала понемногу, затем все успешней. И вскоре он приходит в смятение. То, что он узнает, никогда не совпадает с тем, что он себе рисовал, и его охватывает страх. Учение оказывается всегда не тем, что от него ожидают. Каждый шаг — это новая задача, и страх, который человек испытывает, растет безжалостно и неуклонно. Его цель оказывается полем битвы.И таким образом перед ним появляется его первый извечный враг: Страх! Ужасный враг, коварный и неумолимый. Он таится за каждым поворотом, подкрадываясь и выжидая. И если человек, дрогнув перед его лицом, обратится в бегство, его враг положит конец его поискам.

— Что же с этим человеком происходит?

— Ничего особенного, кроме разве того, что он никогда не научится. Он никогда не станет человеком знания. Он может стать пустомелей или безвредным напуганным человечком: но во всяком случае он будет побежденным. Первый враг поставил его на место.

— А что нужно делать, чтобы одолеть страх?

 ‘He slowly begins to learn — bit by bit at first, then in big chunks. And his thoughts soon clash. What he learns is never what he pictured, or imagined, and so he begins to be afraid. Learning is never what one expects. Every step of learning is a new task, and the fear the man is experiencing begins to mount mercilessly, unyieldingly. His purpose becomes a battlefield.‘And thus he has tumbled upon the first of his natural enemies: Fear! A terrible enemy — treacherous, and difficult to overcome. It remains concealed et every turn of the way, prowling, waiting. And if the man, terrified in its presence, runs away, his enemy will have put an end to his quest.’

‘What will happen to the man if he runs away in fear?’

‘Nothing happens to him except that he will never learn. He will never become a man of knowledge. He will perhaps be a bully or a harmless, scared man; at any rate, he will be a defeated man. His first enemy will have put an end to his cravings.’

‘And what can he do to overcome fear?’

 — Ответ очень прост: не убегать. Человек должен победить свой страх и вопреки ему сделать следующий шаг в обучении, и еще шаг, и еще. Он должен быть полностью устрашенным, и однако не должен останавливаться. Таков закон. И наступит день, когда его первый враг отступит. Человек почувствует уверенность в себе. Его устремленность крепнет. Обучение больше не будет пугающей задачей. Когда придет этот счастливый день, человек может сказать не колеблясь, что победил своего первого извечного врага.- Это происходит сразу или постепенно?

— Постепенно, и все же страх исчезает внезапно и тотчас.

— А может человек вновь испытать его, если с ним случится что-нибудь непредвиденное?

 ‘The answer is very simple. He must not run away. He must defy his fear, and in spite of it he must take the next step in learning, and the next, and the next. He must be fully afraid, and yet he must not stop. That is the rule! And a moment will come when his first enemy retreats. The man begins to feel sure of himself. His intent becomes stronger. Learning is no longer a terrifying task.‘When this joyful moment comes, the man can say without hesitation that he has defeated his first natural enemy.’

‘Does it happen at once, don Juan, or little by little?’

‘It happens little by little, and yet the fear is vanquished suddenly and fast.’

‘But won’t the man be afraid again if something new happens to him?’

 — Нет. Тот, кто однажды преодолел страх, свободен от него до конца своих дней, потому что вместо страха приходит ясность, которая рассеивает страх. К этому времени человек знает все свои желания и знает, что с ними делать; он может открывать для себя или предпринимать новые шаги в обучении, и все пронизывает острая ясность. Человек чувствует что для него не существует тайн.И так он встречает второго врага: Ясность! Эта ясность, столь труднодостижимая, рассеивает страх, но она же и ослепляет.  ‘No. Once a man has vanquished fear, he is free from it for the rest of his life because, instead of fear, he has acquired clarity — a clarity of mind which erases fear. By then a man knows his desires; he knows how to satisfy those desires. He can anticipate the new steps of learning, and a sharp clarity surrounds everything. The man feels that nothing is concealed.‘And thus he has encountered his second enemy: Clarity! That clarity of mind, which is so hard to obtain, dispels fear, but also blinds.
 Она заставляет человека никогда не сомневаться в себе. Она дает уверенность, что он ясно видит все насквозь. Да он и мужествен благодаря ясности и не остановится ни перед чем. Но все это — заблуждение: здесь что-то не то… Если человек поддастся своему мнимому могуществу, значит, он побежден вторым врагом и будет в обучении топтаться на месте. Он будет бросаться вперед, когда надо выжидать, или он будет выжидать, когда нельзя медлить. И так он будет топтаться, пока не выдохнется и потеряет способность еще чему-либо научиться.- Что случается с ним после такого поражения? Он что, в результате умрет?  ‘It forces the man never to doubt himself. It gives him the assurance he can do anything he pleases, for he sees clearly into everything. And he is courageous because he is clear, and he stops at nothing because he is clear. But all that is a mistake; it is like something incomplete. If the man yields to this make-believe power, he has succumbed to his second enemy and will fumble with learning. He will rash when he should be patient, or he will be patient when he should rash. And he will fumble with learning until he winds up incapable of learning anything more.’‘What becomes of a man who is defeated in that way, don Juan? Does he die as a result?’
 — Нет, не умрет. Просто второй враг перекрыл ему путь; и вместо человека знания он может стать веселым и отважным воином или, скажем, скоморохом. Однако ясность, за которую он так дорого заплатил, никогда не сменится вновь тьмой и страхом. Все будет навсегда для него ясным, только он никогда больше ничему не научится и ни к чему не будет стремиться.- Что же ему делать, чтобы избежать поражения?  ‘No, he doesn’t die. His second enemy has just stopped him cold from trying to become a man of knowledge; instead, the man may turn into a buoyant warrior, or a clown. Yet the clarity for which he has paid so dearly will never change to darkness and fear again. He will be clear as long as he lives, but he will no longer learn, or yearn for, anything.’‘But what does he have to do to avoid being defeated?’

 — То же, что со страхом: победить ясность и пользоваться ею лишь для того, чтобы видеть, и терпеливо ждать, и перед каждым новым шагом тщательно все взвешивать; а прежде всего — знать, что его ясность в сущности иллюзорна. И однажды он увидит, что ясность была лишь точкой перед глазами. Только так он сможет одолеть своего второго извечного врага и достичь такого положения, в котором ему уже ничего не сможет повредить. И это не будет заблуждением, всего лишь точкой перед глазами. Это будет подлинная сила.На этом этапе ему станет ясно, что сила, за которой он так долго гонялся, наконец принадлежит ему. Он может делать с нею все что захочет. Его союзник в его распоряжении. Его желание — закон. Он видит насквозь все вокруг. Это и значит, что перед ним третий враг: Сила!

Это — самый грозный враг. И конечно, легче всего — просто сдаться: ведь в конце концов ее обладатель действительно непобедим. Он хозяин, который вначале идет на обдуманный риск, а кончает тем, что устанавливает закон, потому что он — хозяин.

 ‘He must do what he did with fear: he must defy his clarity and use it only to see, and wait patiently and measure carefully before taking new steps; he must think, above all, that his clarity is almost a mistake. And a moment will come when he will understand that his clarity was only a point before his eyes. And thus he will have overcome his second enemy, and will arrive at a position where nothing can harm him any more. This will not be a mistake. It will not be only a point before his eyes. It will be true power.‘He will know at this point that the power he has been pursuing for so long is finally his. He can do with it whatever he pleases. His ally is at his command. His wish is the rule. He sees all that is around him. But he has also come across his third enemy: Power!

‘Power is the strongest of all enemies. And naturally the easiest thing to do is to give in; after all, the man is truly invincible. He commands; he begins by taking calculated risks, and ends in making rules, because he is a master.

 Здесь человек редко замечает третьего врага, который уже навис над ним. И он не подозревает, что битва уже проиграна. Он превращен своим врагом в жестокого, капризного человека.- Он потеряет свою силу?

— Нет; ни ясности, ни силы он не потеряет никогда.

— Чем же он тогда будет отличаться от человека знания?

— Человек, побежденный собственной силой, умирает, так и не узнав в действительности, что с нею делать. Сила — лишь бремя в его судьбе. Такой человек не властен над самим собой и не может сказать, когда и как использовать свою силу.

 ‘A man at this stage hardly notices his third enemy closing in on him. And suddenly, without knowing, he will certainly have lost the battle. His enemy will have turned him into a cruel, capricious man.’‘Will he lose his power?’

‘No, he will never lose his clarity or his power.’

‘What then will distinguish him from a man of knowledge?

‘A man who is defeated by power dies without really knowing how to handle it. Power is only a burden upon his fate. Such a man has no command over himself, and cannot tell when or how to use his power.’

 — Является ли поражение от какого-нибудь из этих врагов окончательным?- Разумеется. Раз уж человек однажды побежден, он ничего не может поделать.

— А может ли, например, тот, кто побежден силой, увидеть свою ошибку и ее исправить?

— Нет. Если человек сдался, с ним покончено.

— Но что если он лишь временно был ослеплен силой, а тут от нее откажется?

— Ну, значит не все потеряно; значит он все еще пытается стать человеком знания. Человек побежден лишь тогда, когда он оставил всякие попытки и отрекся от самого себя.

 ‘Is the defeat by any of these enemies a final defeat?’‘Of course it is final. Once one of these enemies overpowers a man there is nothing he can do.’

‘Is it possible, for instance, that the man who is defeated by power may see his error and mend his ways?’

‘No. Once a man gives in he is through.’

‘But what if he is temporarily blinded by power, and then refuses it?’

‘That means his battle is still on. That means he is still trying to become a man of knowledge. A man is defeated only when he no longer tries, and abandons himself.’

 — Но в таком случае получается, что человек может отречься от себя и испытывать страх целые годы, но в конце концов победит его.- Нет, это не так. Если он поддался страху, то никогда его не победит, потому что будет избегать учения и никогда не отважится на новую попытку. Но если в течение многих лет он даже в центре своего страха не оставит попыток учиться, тогда он рано или поздно победит страх, потому что фактически никогда ему не поддавался.

— Как победить третьего врага, дон Хуан?

 ‘But then, don Juan, it is possible that a man may abandon himself to fear for years, but finally conquer it.’‘No, that is not true. If he gives in to fear he will never conquer it, because he will shy away from learning and never try again. But if he tries to learn for years in the midst of his fear, he will eventually conquer it because he will never have really abandoned himself to it.’

‘How can he defeat his third enemy, don Juan?’

 — Попросту победить, во что бы то ни стало. Человек должен прийти к пониманию того, что сила, которую он якобы покорил, в действительности ему не принадлежит и принадлежать никогда не может. Он должен утвердиться в неизменном самообладании, трезво и бескорыстно пользуясь всем, что узнал. Если он способен увидеть, что без самообладания ясность и сила хуже иллюзии, он достигнет такой точки, где все будет в его подчинении. Тогда он узнает, когда и как использовать свою силу.

Это и будет означать, что он победил третьего врага и пришел к концу своего странствия в обучении.И вот тут без всякого предупреждения его настигает последний враг: Старость! Это самый жестокий враг, которого нельзя победить, можно лишь оттянуть свое поражение.

 ‘He has to defy it, deliberately. He has to come to realize the power he has seemingly conquered is in reality never his. He must keep himself in line at all times, handling carefully and faithfully all that he has learned. If he can see that clarity and power, without his control over himself, are worse than mistakes, he will reach a point where everything is held in check. He will know then when and how to use his power. And thus he will have defeated his third enemy.

‘The man will he, by then, at the end of his journey of learning, and almost without warning he will come upon the last of his enemies: Old age! This enemy is the cruellest of all, the one he won’t be able to defeat completely, but only fight away.

 Это пора, когда человек избавился от страхов, от безудержной и ненасытной ясности, пора, когда вся его сила в его распоряжении, но и пора, когда им овладевает неодолимое желание отдохнуть, лечь, забыться. Если он даст ему волю, если он убаюкает себя усталостью, то упустит свою последнюю схватку, и подкравшийся враг сразит его, превратив в старое ничтожное существо. Желание отступить затмит его ясность, перечеркнет всю его силу и все его знание.  ‘This is the time when a man has no more fears, no more impatient clarity of mind — a time when all his power is in check, but also the time when he has an unyielding desire to rest. If he gives in totally to his desire to lie down and forget, if he soothes himself in tiredness, he will have lost his last round, and his enemy will cut him down into a feeble old creature. His desire to retreat will overrule all his clarity, his power, and his knowledge.
 Но если человек стряхнет усталость и проживет свою судьбу до конца, тогда его в самом деле можно назвать человеком знания, пусть ненадолго, пусть лишь на тот краткий миг, когда ему удастся отогнать последнего и непобедимого врага. Одного лишь этого мгновения ясности, силы и знания уже достаточно.  ‘But if the man sloughs off his tiredness, and lives his fate through, he can then be called a man of knowledge, if only for the brief moment when he succeeds in fighting off his last, invincible enemy. That moment of clarity, power, and knowledge is enough.’

Книги КастанедыУчение дона Хуана Путь знания индейцев Яки — Глава 4