Глава 2. Совместное видение

В течение нескольких дней после возвращения в Лос-Анжелес я ощущал какое-то сильное неудобство, которое объяснял головокружением и внезапной потерей дыхания при физических нагрузках. Однажды ночью это достигло кульминационной точки, когда я проснулся в ужасе от того, что не мог дышать. Врач, к которому я обратился, диагностировал мои жалобы как нервное истощение, вызванное, скорее всего, перенапряжением. Он прописал мне успокаивающее и посоветовал при повторении приступа дышать в бумажный мешок. For several weeks after my return to Los Angeles I had a sense of mild discomfort which I explained away as a dizziness or a sudden loss of breath due to physical exertion. It reached a climax one night when I woke up terrified; unable to breathe. The physician I went to see diagnosed my trouble as hyperventilation; most likely caused by tension. He prescribed a tranquilizer and suggested breathing into a paper bag if the attack should ever occur again.

Я решил, вернуться в Мексику, чтобы спросить у ла Горды совета. Когда я рассказал ей о поставленном мне диагнозе, она заверила, что никакой болезни тут нет, а просто я в конце концов теряю свои щиты, и что испытываемое мною является «потерей человеческой формы» и вхождением в новое состояние отделенности от всех человеческих дел.

— Не борись с этим, — сказала она, — Сопротивляться этому — наша естественная реакция. Поступая так, мы рассеиваем то, что должно произойти. Оставь страх и теряй свою человеческую форму шаг за шагом.

I decided to return to Mexico to seek la Gorda’s counsel. After I told her the doctor’s diagnosis, she calmly assured me that no illness was involved; that I was finally losing my shields; and that what I was experiencing was the «loss of my human form» and the entrance into a new state of separation from human affairs.

«Don’t fight it,» she said. «Our natural reaction is to struggle against it. In doing so we dispel it. Let go of your fear and follow the loss of your human form step by step.»

Она добавила, что в ее случае распад человеческой формы начался с невыносимой боли в матке и с необычайного давления, медленно смещавшегося вниз — к ногам и вверх — к горлу. Она добавила, что последствия ощущаются немедленно.

Я хотел записывать каждый нюанс моего нового состояния. Я приготовился вести детальный дневник обо всем происходящем, но, к моему большому разочарованию, ничего больше не случалось.

После нескольких дней напрасного ожидания я отбросил объяснение ла Горды и решил, что доктор был прав в своем диагнозе. Мне это было совершенно понятно. Я взвалил на себя ответственность, порождавшую невыносимое напряжение. Я принял лидерство, которое, по мнению учеников, принадлежало мне, но я не имел никакого представления, как себя вести и что делать.

She added that in her case, the disintegration of her human form began in her womb with a severe pain and an inordinate pressure that shifted slowly in two directions; down her legs and up to her throat. She also said that the effects are felt immediately.

I wanted to record every nuance of my entrance into that new state. I prepared myself to write down a detailed account of whatever took place, but to my utter chagrin nothing more happened.

After a few days of fruitless expectation, I gave up on la Gorda’s explanation and concluded that the doctor had correctly diagnosed my condition. It was perfectly understandable to me. I was carrying a responsibility that generated unbearable tension. I had accepted the leadership that the apprentices believed belonged to me, but I had no idea how to lead.

Нагрузка проявилась в моей жизни и более серьезным образом. Мой обычный уровень энергии непрерывно падал. Дон Хуан сказал бы, что я теряю личную силу и, следовательно, я непременно потеряю свою жизнь. Дон Хуан учил меня жить, полагаясь исключительно на личную силу, что я понимал как такое отношение к миру, которое может быть разрушено только со смертью. Поскольку никакой возможности изменить ситуацию не предвиделось, я заключил, что жизнь моя подходит к концу. Мое чувство обреченности, казалось, разъярило всех учеников. Я решил на пару дней уехать, чтобы рассеять свою хандру и снять их напряжение. The pressure in my life also showed in a more serious way. My usual level of energy was dropping steadily. Don Juan would have said that I was losing my personal power and that eventually I would lose my life. Don Juan had set me up to live exclusively by means of «personal power» which I understood to be a state of being; a relationship of order between the subject and the universe; a relationship that cannot be disrupted without resulting in the subject’s death. Since there was no foreseeable way to change my situation, I had concluded that my life was coming to an end. My feeling of being doomed seemed to infuriate all the apprentices. I decided to get away from them for a couple of days to dispel my gloom and their tension.

Когда я вернулся, они стояли у дверей дома сестричек, как бы ожидая меня. Нестор бросился к моей машине и, прежде чем я выключил мотор, прокричал, что Паблито сбежал. Он уехал умирать, сказал Нестор, в город Тула, на родину предков. Я был в ужасе и почувствовал себя виновным.

Ла Горда не разделяла моего отношения к случившемуся. Она сияла, светясь удовлетворением.

— Этому красавчику лучше умереть, — сказала она. — Все мы теперь заживем гармонично, как и должны были. Нагваль говорил нам, что ты внесешь перемену в нашу жизнь. Что ж, ты ее принес. Паблито нам больше не досаждает. Ты избавил нас от него. Посмотри, как мы счастливы. Без него нам живется куда лучше.

When I came back, I found them standing outside the front door of the little sisters» house as if they had been waiting for me. Nestor ran to my car, and before I even turned the motor off he blurted out that Pablito had run away. He had gone to die, Nestor said, in the city of Tula, the place of his ancestors. I was appalled. I felt guilty.

La Gorda did not share my concern. She was beaming, exuding contentment.

«That little pimp is better off dead,» she said. «All of us are going to live together harmoniously now, as we should. The Nagual told us that you were going to bring change into our lives. Well, you did. Pablito is not bugging us any longer. You got rid of him. Look how happy we are. We are better off without him.»

Я был вне себя от ее бесчувственности. Я сказал так жестко, как только мог, что дон Хуан учил нас быть воинами. Я подчеркнул, что безупречность воина требует, чтобы я не позволил Паблито умереть просто так.

— Что же ты собираешься делать? — спросила ла Горда.

— Я собираюсь послать одного из вас, чтобы он жил с ним, — сказал я. — До того дня, пока мы все, включая Паблито, не сможем уехать отсюда.

I was outraged by her callousness. I stated as forcefully as I could that don Juan had given all of us, in a most painstaking manner, the format of a warrior’s life. I stressed that the warrior’s impeccability demanded that I not let Pablito die just like that.

«And what do you think you’re going to do?» la Gorda asked.

«I’m going to take one of you to live with him,» I said, «until the day when all of you, including Pablito, can move out of here.»

Они посмеялись надо мной, даже Нестор и Бениньо, которых я считал наиболее близкими к Паблито. Ла Горда смеялась дольше всех, явно провоцируя меня. Я обратился за поддержкой к Нестору и Бениньо. Они отвели глаза в сторону. Я воззвал к высшему пониманию ла Горды. Я умолял ее. Я использовал все доводы, какие мог придумать. Она смотрела на меня совершенно невозмутимо.

— Пойдемте, — сказала она остальным. Она лучезарно улыбнулась мне, затем передернула плечами и поджала губы. — Приглашаем тебя идти с нами, — сказала она мне, — при условии, что ты не станешь задавать вопросов и не будешь упоминать об этом маленьком красавчике.

They laughed at me, even Nestor and Benigno, who I thought were closest to Pablito. La Gorda laughed longer than anyone else, obviously challenging me. I turned to Nestor and Benigno for moral support. They looked away. I appealed to la Gorda’s superior understanding. I pleaded with her. I used all the arguments I could think of. She looked at me with utter contempt.

«Let’s get going,» she said to the others. She gave me the most vacuous smile. She shrugged her shoulders, and made a vague puckering gesture with her lips. «You’re welcome to come with us,» she said to me, «providing that you don’t ask questions or talk about that little pimp.»

— Ты, ла Горда, бесформенный воин, — сказал я, — ты сама мне это говорила. Почему же тогда ты судишь Паблито?

Ла Горда не ответила. Удар лопал в цель. Она поморщилась и отвернулась от моего взгляда.

— Ла Горда с нами! — пронзительно закричала Хосефина. Сестрички окружили ла Горду и затолкали ее в дом. Я последовал за ними. Нестор и Бениньо тоже вошли внутрь.

«You are a formless warrior, Gorda,» I said. «You told me that yourself. Why, then, do you judge Pablito?»

La Gorda did not answer. But she acknowledged the blow. She frowned and avoided my gaze.

«La Gorda is with us!» Josefina yelled in a high-pitched voice. The three little sisters gathered around la Gorda and pulled her inside the house. I followed them. Nestor and Benigno also went inside.

— Что ты собираешься делать, забрать кого-нибудь из нас силой? — спросила ла Горда.

Я сказал им, что считаю своим долгом помочь Паблито и делал бы то же для любого из них.

— Ты действительно думаешь, что сможешь это сделать? — спросила ла Горда, сверля меня злобным взглядом. Я хотел было яростно заорать, как я уже делал однажды в их присутствии. Но обстоятельства были иными. Я не мог этого сделать.

— Я собираюсь забрать с собой Хосефину, — сказал я. — Я — Нагваль.

«What are you going to do, take one of us by force?» la Gorda asked me.

I told all of them that I considered it my duty to help Pablito and that I would do the same for any one of them.

«You really think you can pull this off?» la Gorda asked me; her eyes flaring with anger. I wanted to roar with rage as I had once done in their presence, but the circumstances were different. I could not do it.

«I’m going to take Josefina with me,» I said. «I am the Nagual.»

Ла Горда сгребла сестричек и прикрыла их своим телом. Они уже собирались взяться за руки; что-то во мне знало, что если они это сделают, то их объединенная сила станет ужасной, и все мои усилия забрать Хосефину пойдут прахом. Моим единственным шансом было ударить прежде, чем они успеют образовать группу.

Я толкнул Хосефину обеими руками так, что она волчком вылетела на середину комнаты. Прежде, чем они успели собраться снова, я ударил Лидию и Розу. Они согнулись от боли. Ла Горда бросилась на меня с яростью дикого зверя. Я никогда не видел ее такой разъяренной. Она вложила в этот бросок всю свою концентрацию. Если бы она меня ударила, я бы умер на месте. Она промахнулась лишь на какой-то дюйм. Я схватил ее в охапку, и мы покатились по полу. Мы отчаянно боролись, пока полностью не выдохлись. Ее тело расслабилось. Она начала гладить тыльную сторону моих рук, которые были крепко сцеплены у нее на животе.

La Gorda gathered the three little sisters, and shielded them with her body. They were about to join hands. Something in me knew that if they did, their combined strength would have been awesome and my efforts to take Josefina would have been useless. My only chance was to strike before they had a chance to group.

I pushed Josefina with the palms of my hands and sent her reeling to the center of the room. Before they had time to regroup themselves, I hit Lydia and Rosa. They bent over with pain. La Gorda came at me with a fury I had never witnessed in her. It was like the attack of a savage beast. Her whole concentration was on a single thrust of her body. If she had struck me, I would have been killed. She missed my chest by inches. I grabbed her from behind in a bear hug and we tumbled down. We rolled over and over until we were utterly exhausted. Her body relaxed. She began to caress the back of my hands, which were tightly clasped around her stomach.

Тут я заметил, что Нестор и Бениньо стоят у дверей. Оба они, казалось, были на грани обморока. Ла Горда смущенно улыбнулась и сказала, что рада тому, что я одолел ее.

Я увез Хосефину к Паблито. Я чувствовал, что она единственная из всех искренне нуждается в том, чтобы за ней кто-то ухаживал, а Паблито меньше всех сторонился ее. Я надеялся, что благородство заставит его прийти на помощь, если она будет в такой помощи нуждаться.

Через месяц я снова приехал в Мексику. Паблито и Хосефина вернулись. Они поселились в доме Хенаро вместе с Бениньо и Розой. Нестор и Лидия жили в доме Соледад, а ла Горда — одна в доме сестричек.

I noticed then that Nestor and Benigno were standing by the door. They both seemed to be on the verge of becoming physically ill. La Gorda smiled shyly, and whispered in my ear that she was glad I had overcome her.

I took Josefina to Pablito. I had felt that she was the only one of the apprentices who genuinely needed someone to look after her, and Pablito resented her the least. I was sure that his sense of chivalry would force him to reach out to her since she would be in need of help.

A month later I returned once more to Mexico. Pablito and Josefina had returned. They were living together at don Genaro’s house and shared it with Benigno and Rosa. Nestor and Lydia lived at Soledad’s place, and la Gorda lived alone in the little sisters» house.

— Тебя не удивляет наше новое расселение? — спросила ла Горда. Я действительно был очень удивлен и хотел знать, что стоит за этой новой организацией. Ла Горда сухо сообщила мне, что за всем этим, насколько ей известно, не кроется ничего особенного. Они избрали жизнь парами, но не парами в обычном понимании. Она добавила, что вопреки тому, что я могу подумать, они были безупречными воинами. «Do our new living arrangements surprise you?» la Gorda asked. My surprise was more than evident. I wanted to know all the implications of this new organization. La Gorda let me know in a dry tone that there were no implications that she knew of. They had chosen to live in couples but not as couples. She added that, contrary to what I might think, they were impeccable warriors.

Новая форма отношений была действительно приятной. Все, казалось, полностью расслабились. Не было больше ни подначек, ни вспышек конкуренции. Они стали одеваться в стиле, принятом у индейцев этого района. Женщины были одеты в длинные широкие юбки в складку, почти касавшиеся пола. Они надевали темные шали, заплетали волосы в косы, только Хосефина всегда носила шляпу. Мужчины носили легкие белые штаны и рубашки, а на голове — соломенные шляпы. Все были обуты в самодельные сандалии.

Я спросил у ла Горды о значении их нового одеяния. Она сказала, что они готовятся к отъезду. Раньше или позже, с моей помощью или без нее, они собираются покинуть эту долину. Они намереваются отправиться в новый мир, в новую жизнь. Чем дольше они носят индейскую одежду, тем резче будет их переход к новой городской.

Она сказала, что их учили быть гибкими, чувствовать себя легко в любой ситуации, в какой бы они ни оказались, и что меня учили тому же. От меня требовалось вести себя с ними непринужденно, вне зависимости от того, как они относятся ко мне. Их задачей, с другой стороны, было покинуть свою долину и переселиться куда-нибудь еще, чтобы убедиться, могут ли они быть такими гибкими, как надлежит воину.

The new format was rather pleasant. Everybody seemed to be completely relaxed. There was no more bickering or outbursts of competitive behavior among them. They had also taken to dressing in the Indian apparel typical of that region. The women wore dresses with full gathered skirts that almost touched the ground. They wore dark shawls, and their hair in braids; except for Josefina who always wore a hat. The men wore thin white pajama-like pants and shirts, and straw hats. All of them wore homemade sandals.

I asked la Gorda the reason for their new way of dressing. She said that they were getting ready to leave. Sooner or later, with my help or by themselves, they were going to leave that valley. They would be going into a new world; a new life. When they did that, they would acknowledge the change; the longer they wore their Indian clothes, the more drastic the change would be when they put on city clothes.

She added that they had been taught to be fluid; at ease in whatever situation they found themselves; and that I had been taught the same. My challenge was to deal with them with ease regardless of what they did to me. Their challenge in turn was to leave their valley and settle down elsewhere to find out if they could be as fluid as warriors should be.

Я спросил, каково в действительности было ее мнение о наших шансах на успех. Ла Горда ответила, что на наших лицах лежит печать поражения. Затем она резко сменила тему разговора, сказав, что в своем сновидении она смотрела в гигантскую узкую щель между двумя высокими круглыми горами. Ей казалось, что эти круглые горы ей знакомы, и хотелось, чтобы я отвез ее в город расположенный неподалеку. Она считала, не зная, почему, что эти две горы расположены там и что послание, полученное ею в сновидении, состоит в том, чтобы мы вдвоем отправились туда.

Мы уехали на рассвете. Я уже как-то проезжал через этот город. Он был очень маленьким, и я не помнил в его окрестностях ничего похожего на видение ла Горды. Вокруг него были только невысокие холмы. Оказалось, что двух гор там действительно не было, а если они там и были, то мы не смогли их найти.

I asked for her honest opinion about our chances of succeeding. She said that failure was written all over our faces. La Gorda changed the subject abruptly, and told me that in her dreaming she had found herself staring at a gigantic narrow gorge between two enormous round mountains. She thought that the two mountains were familiar to her, and wanted me to drive her to a nearby town. She believed, without knowing why, that the two mountains were located there and that the message from her dreaming was that both of us should go there.

We left at the crack of dawn. I had driven through that town before. It was very small and I had never noticed anything in its surroundings that even came close to la Gorda’s vision. There were only eroded hills around it. It turned out that the two mountains were not there, or if they were, we could not find them.

Однако в течение двух часов, которые мы провели в этом городе, нас не покидало ощущение, что мы знали что-то неопределенное, ощущение, которое временами становилось бесспорным, а затем опять отступало во тьму и порождало неуверенность. Посещение этого города странным образом волновало нас, или же, лучше сказать, — по неизвестным причинам мы стали очень беспокойными. Я глубоко ушел в совершенно нелогичный конфликт. Я не помню, чтобы когда-нибудь останавливался в этом городе, и все же я мог поклясться, что не только бывал здесь, но даже какое-то время жил. Это не было отчетливым воспоминанием. Я не помнил улицы или дома. То, что я ощутил, было необоснованным, но сильным предчувствием, что что-то вот-вот должно проясниться у меня в голове. Я не знал, что именно, может, просто какое-то воспоминание.

Временами это смутное воспоминание было всепоглощающим, особенно когда я увидел один дом. Я остановил машину перед ним. Мы с ла Гордой смотрели на него из машины, около часа, но никто из нас не предложил выйти из машины и войти в него.

During the two hours that we spent in that town, however, both of us had a feeling that we knew something undefined; a feeling which turned at times into a certainty, and then receded again into the darkness to become merely annoyance and frustration. Visiting that town unsettled us in mysterious ways; or rather, for unknown reasons we became very agitated. I was in the throes of a most illogical conflict. I did not remember having ever stopped in that town, and yet I could have sworn that I had not only been there, but had lived there for a time. It was not a clear memory. I did not remember the streets or the houses. What I felt was a vague but strong apprehension that something was going to become clear in my mind. I was not sure what; a memory perhaps.

At moments that vague apprehension became paramount, especially when I saw a particular house. I parked in front of it. La Gorda and I looked at it from the car for perhaps an hour. Yet neither of us suggested leaving the car to go into it.

Мы оба были на грани. Мы стали говорить о ее видении двух гор. Наш разговор вскоре перешел в спор. Она считала, что я не принял ее сновидения всерьез. Мы вошли в раж и кончили тем, что начали орать друг на друга, но не столько от гнева, сколько от нервного напряжения. Я поймал себя на этом и замолчал.

На обратном пути я остановил машину на обочине грунтовой дороги. Мы вышли размять ноги. Ла Горда все еще казалась взволнованной. Мы немного прошлись, но было слишком ветрено, чтобы получить удовольствие от такой прогулки. Мы вернулись к машине и забрались в нее.

Both of us were very edgy. We began to talk about her vision of the two mountains. Our conversation soon turned into an argument. She thought I had not taken her dreaming seriously. Our tempers flared and we ended up yelling at each other; not so much out of anger, as out of nervousness. I caught myself and stopped.

On our way back, I parked the car on the side of the dirt road. We got out to stretch our legs. We walked for a while. It was too windy to enjoy it. La Gorda still seemed to be agitated. We went back to the car and sat inside.

— Если бы ты только привлек свое знание, — сказала ла Горда умоляюще, — ты бы понял, что потеря человеческой формы… Она запнулась посреди фразы. Должно быть, ее остановила моя гримаса. Она знала о моей внутренней борьбе. Если бы у меня внутри было какое-то знание, которое я мог бы привлечь, я бы давно это сделал.

— Но ведь мы — светящиеся существа, — сказала она тем же умоляющим тоном. — В нас еще так много всего. Ты — Нагваль, значит, в тебе еще больше.

— Что же, по-твоему, я должен сделать? — спросил я.

— Ты должен оставить свое желание цепляться за все. То же самое происходило со мной. Я цеплялась за такие вещи, как пища, которую я любила, горы, среди которых я жила, люди, с которыми мне нравилось разговаривать. Но больше всего я цеплялась за желание нравиться.

«If you would only rally your knowledge,» la Gorda said in a pleading tone. «You would know that losing the human form …» She stopped in midsentence, My frown must have brought her up short. She was cognizant of my struggle. If there was any knowledge in me that I could have consciously rallied, I would have done it already.

«But we are luminous beings,» she said in the same pleading tone. «There is so much more to us. You are the Nagual. There is even more to you.»

«What do you think I should do?» I asked.

«You must let go of your desire to cling,» she said. «The very same thing happened to me. I held on to things, such as the food I liked, the mountains where I lived, the people I used to enjoy talking to, but most of all, I clung to the desire to be liked.»

Я сказал ей, что ее советы для меня бессмысленны, так как я не знаю, за что я цепляюсь. Она настаивала, что где-то, как-то, но я знаю, за что цепляюсь, что я ставлю барьер потере своей человеческой формы.

— Наше внимание натренировано непрерывно быть сфокусированным на чем-то, — продолжила она. — Именно так мы поддерживали свой мир. Твое первое внимание было обучено фокусироваться на чем-то совершенно чуждом мне, но очень знакомом тебе.

Я ответил ей, что мои мысли беспорядочно витают в облаках. Не то чтобы я не мог понять этого, как каких-то тонкостей высшей математики, но скорее я просто терялся в дебрях предположений.

I told her that her advice was meaningless to me for I was not aware of holding on to anything. She insisted that somehow I knew that I was putting up barriers to losing my human form.

«Our attention is trained to focus doggedly,» she went on. «That is the way we maintain the world. Your first attention has been taught to focus on something that’s quite strange to me, but very familiar to you.»

I told her that my mind dwells on abstractions — not abstractions like mathematics, for instance, but rather propositions of reasonableness.

— Сейчас самое время уйти от всего этого, — сказала она. — Для того, чтобы потерять человеческую форму, ты должен освободиться от всего этого балласта. Ты уравновесил все так основательно; что парализуешь сам себя.

У меня не было настроения спорить. То, что она называла потерей человеческой формы, было слишком смутной концепцией, чтобы тут же размышлять об этом. Я был поглощен тем, что мы испытали в городе. Ла Горда не хотела об этом говорить.

— Единственное, что имеет значение, так это привлечение твоего знания, — сказала она. — Если тебе нужно, ты умеешь это делать, как в тот день, когда убежал Паблито, и ты затеял драку.

«Now is the time to let go of all that,» she said. «In order to lose your human form you should let go of all that ballast. You counterbalance so hard that you paralyze yourself.»

I was in no mood to argue. What she called losing the human form was a concept too vague for immediate consideration. I was concerned with what we had experienced in that town. La Gorda did not want to talk about it.

«The only thing that counts is that you rally your knowledge,», she said. «You can do it if you need to like that day when Pablito ran away and you and I came to blows.»

Ла Горда сказала, что происшедшее в тот день было примером привлечения знания. Не отдавая себе в точности отчета в том, что я делаю, я выполнил сложные действия, которые требуют способности видеть.

— Ты не просто напал на нас, ты видел. В каком-то смысле она была права. В тот раз имело место нечто, совсем не похожее на обычный ход вещей. Я детально перебирал воспоминания об этом, связывая их, однако, с аргументами личного характера. У меня не было адекватного объяснения всему случившемуся. Я только мог сказать, что эмоциональное напряжение того момента повлияло на меня немыслимым образом.

La Gorda said that what had happened on that day was an example of «rallying one’s knowledge.» Without being thoroughly aware of what I was doing, I had performed complex maneuvers which required seeing.

«You did not just attack us,» she said. «You saw.» She was right; in a manner of speaking. Something quite out of the ordinary had taken place on that occasion. I had considered it in great detail, confining it, however, to purely personal speculation. I had no adequate explanation for it, outside of saying that the emotional charge of the moment had affected me in inconceivable ways.

Когда я вошел в тот дом и увидел четырех женщин, я в долю секунды осознал, что могу изменить свой обычный способ восприятия. Я увидел прямо перед собой четыре аморфных шара, излучавших очень интенсивный желтый свет. Один из них был более спокойным и приятным, остальные выглядели недружелюбными, острыми беловато-желтыми сияниями. Более спокойным желтоватым сиянием была ла Горда. И в этот момент три недружелюбных сияния склонились над ней. When I had stepped inside their house and faced the four women, I became aware in one split second that I was able to shift my ordinary way of perceiving. I saw four amorphous blobs of very intense amber light in front of me. One of them was more mellow; more pleasing. The other three were unfriendly, sharp, whitish-amber glows. The mellow glow was la Gorda. And at that moment the three unfriendly glows were looming menacingly over her.

Шар беловатого сияния, ближайший ко мне, которым была Хосефина, выглядел несколько неуравновешенным. Он наклонился, поэтому я толкнул его и пнул два других в углубления, которые каждый из них имел с правой стороны.

У меня не было осознанного намерения ударить их в это место. Я просто счел выемку подходящей. Каким-то образом она приглашала меня пнуть туда ногой. Результат был сокрушительным. Лидия и Роза сразу отключились. Я ударил каждую из них в правое бедро. Это не было пинком, который мог бы сломать какую-нибудь кость. Я просто надавил ногой и толкнул пузыри света, находившиеся передо мной. Тем не менее все выглядело так, будто я нанес им по сокрушительному удару в самое уязвимое место их тел.

The blob of whitish luminosity closest to me, which was Josefina, was a bit off-balance. It was leaning over, so I gave it a push. I kicked the other two in a depression they each had on their right side.

I had no conscious idea that I should kick them there. I simply found the indentation convenient — somehow it invited me to put my foot in it. The result was devastating. Lydia and Rosa fainted on the spot. I had kicked each of them on their right thigh. It was not a kick that could have broken any bones. I only pushed the blobs of light in front of me with my foot. Nonetheless, it was as if I had given them a ferocious blow in the most vulnerable part of their bodies.

Ла Горда была права — я привлек знание, об обладании которым никогда не подозревал. Если это называется видением, то для моего интеллекта видением являлось знание тела. Ведущая роль зрения воздействует на знание тела и создает иллюзию, что оно связано с глазами. То, что я испытал, нельзя было назвать чисто зрительными ощущениями. Я видел шары света чем-то помимо моих глаз. Поскольку я сознавал, что в поле моего зрения находятся четыре женщины, я и имел дело все время с ними. Шары света даже не налагались на них.

Самым сложным для меня выступал вопрос времени. Все было сжато в несколько секунд. Если бы я переводил взгляд с одной сцены на другую, то этот переход должен был быть таким быстрым, что становился бессмысленным. Поэтому я могу вспомнить только восприятие двух совершенно различных сцен одновременно.

После того, как я пнул два шара света, желтоватый шар, ла Горда, бросился на меня, но не прямо, а целясь в мой левый бок. С того момента, как начался бросок, этот шар имел явное намерение промахнуться. Когда свечение прошло мимо меня, я схватил его. Катаясь с ним по полу, я почувствовал, что вплавляюсь в него. Это был единственный момент, когда я действительно потерял последовательность событий. Я вновь осознал себя, когда ла Горда гладила меня ладонью.

La Gorda was right, I had rallied some knowledge I was not aware of. If that was called seeing, the logical conclusion for my intellect would be to say that seeing is a bodily knowledge. The predominance of the visual sense in us influences this bodily knowledge and makes it seem to be eye-related. What I experienced was not altogether visual. I saw the blobs of light with something else besides my eyes, since I was conscious that the four women were in my field of vision during the entire time I dealt with them. The blobs of light were not even superimposed on them. The two sets of images were separate.

What complicated the issue for me was the matter of time. Everything was compressed into a few seconds. If I did shift from one scene to the other, the shift must have been so fast that it became meaningless. Thus I can only recall perceiving two separate scenes simultaneously.

After I had kicked the two blobs of light, the mellow one — la Gorda — came toward me. It did not come straight at me, but angled to my left from the moment it started to move; it obviously intended to miss me, so when the glow passed by I grabbed it. As I rolled over and over on the floor with it, I felt I was melting into it. That was the only time I really lost the sense of continuity. I again became aware of myself while la Gorda was caressing the backs of my hands.

— В наших сновидениях я и сестрички научились сцеплять руки, — сказала ла Горда. — Мы знаем, как образовать цепь. В этот день нашей проблемой было то, что мы никогда не образовывали цепь вне нашей комнаты. Именно поэтому мы потащили тебя в дом. Твое тело знало, что значит для нас сцепить руки. Если бы мы это сделали, то я была бы под их контролем. Они более свирепы, чем я. Их тела плотно закрыты, они не связаны с сексом. Я же связана, что делает меня более слабой. Я уверена, что зависимость от секса затрудняет тебе привлечение твоего знания.

Она продолжала говорить дальше о пагубных последствиях половых особенностей. Я ощутил неудобство и попытался увести разговор от этой темы, но она, казалось, была намерена сознательно возвращаться к ней, хотя видела, что мне не по себе.

«In our dreaming, the little sisters and I have learned to join hands,» la Gorda said. «We know how to make a line. Our problem that day was that we had never made that line outside our room. That was why they dragged me inside. Your body knew what it meant for us to join hands. If we had done it, I would have been under their control. They are more fierce than I am. Their bodies are tightly sealed. They are not concerned with sex. I am. That makes me weaker. I’m sure that your concern with sex is what makes it very difficult for you to rally your knowledge.»

She went on talking about the debilitating effects of having sex. I felt ill at ease. I tried to steer the conversation away from that topic, but she seemed determined to go back to it regardless of my discomfort.

— Поедем с тобой в Мехико, — сказал я в отчаянии, думая, что напугаю ее. Она не отвечала. Она поджала губы, скосив глаза. Мышцы подбородка у нее напряглись, а верхняя губа выпятилась, пока не вывернулась под самым носом. Ее лицо так исказилось, что я отшатнулся. Увидев мое удивление, она расслабила мышцы лица.

— Ла Горда, — повторил я, — поедем в Мехико.

— Конечно, почему бы и нет, — сказала она. — Что мне для этого надо? Я не ожидал подобной реакции и сам был шокирован.

— Ничего, — сказал я. — Мы поедем так, как есть.

«Let’s you and I drive to Mexico City,» I said in desperation. I thought I would shock her. She did not answer. She puckered her lips; squinting her eyes. She contracted the muscles of her chin, pushing her upper lip until it bulged under her nose. Her face became so contorted that I was taken aback. She reacted to my surprise, and relaxed her facial muscles.

«Come on, Gorda,» I said. «Let’s go to Mexico City.»

«Sure. Why not?» she said. «What do I need?» I did not expect that reaction and ended up shocked myself.

«Nothing,» I said. «We’ll go as we are.»

Ни слова не говоря, она уселась на сидение, и мы поехали в сторону Мехико. Было еще рано. Я спросил, осмелится ли она поехать со мной до Лос-Анжелеса. Минуту она, казалось, размышляла.

— Я только что задала этот вопрос своему светящемуся телу, — сказала она.

— Что же оно ответило?

— Оно сказало: «Если сила это позволит».

Without saying another word, she slumped on the seat and we drove off toward Mexico City. It was still early; not even midday. I asked her if she would dare to go to Los Angeles with me. She was pensive for a moment.

«I’ve just asked my luminous body that question,» she said.

«What did it say?»

«It said only if power permits it.»

В ее голосе было такое богатство чувств, что я остановил машину и обнял ее. Моя привязанность к ней в этот момент была настолько велика и глубока, что я испугался. Она не имела ничего общего с сексом или стремлением к психологической поддержке. Это чувство превосходило все, что я знал.

Это объятие вернуло мне ощущение, которое было у меня раньше, — будто что-то во мне собиралось вырваться наружу. Что-то такое, что было закупорено и упрятано в глубине, так что я не мог сознательно до него добраться. Я почти знал, что это такое, но тут же терял, как только до него добирался.

There was such a wealth of feeling in her voice that I stopped the car and hugged her. My affection for her at that moment was so deep that I got frightened. It had nothing to do with sex or the need of psychological reinforcement. It was a feeling that transcended everything I knew.

Embracing la Gorda brought back the sense I had had earlier that something in me which was bottled up, pushed into recesses I could not consciously reach, was about to come out. I almost knew then what it was, but I lost it when I reached for it.

В город Оахака мы приехали в начале вечера. Я оставил машину на одной из боковых улиц, и мы прошли к площади в центре города. Мы искали скамейку, на которой обычно сидели дон Хуан и дон Хенаро. Она была не занята. Мы уселись там в благоговейном молчании. В конце концов ла Горда сказала, что она много раз была здесь с доном Хуаном и еще кем-то, кого она не может вспомнить. Она не была уверена, наяву это происходило или просто снилось ей.

— Что вы с доном Хуаном делали на этой скамейке? — спросил я.

— Ничего, мы просто ждали попутной машины, которая подбросила бы нас в горы, — ответила она.

La Gorda and I arrived in the city of Oaxaca in the early evening. I parked my car on a side street and then we walked to the center of town to the plaza. We looked for the bench where don Juan and don Genaro used to sit. It was unoccupied. We sat there in reverent silence. Finally la Gorda said that she had been there with don Juan many times as well as with someone else she could not remember. She was not sure whether that was something she had merely dreamed.

«What did you do with don Juan on this bench?» I asked.

«Nothing. We just sat waiting for the bus, or for the lumber truck that would give us a ride up the mountains,» she replied.

Я рассказал ей, что когда я сидел с доном Хуаном на этой скамейке, то мы часами болтали. Я сообщил ей о его склонности к поэзии, и как я обычно читал ему стихи, когда нам больше нечего было делать. Он слушал стихи, но считал, что прослушивания достойны только первая и иногда вторая строфы, последующие же он называл индульгированием поэта. Лишь очень немногие из тех сотен стихов, которые я прочитал ему здесь, он выслушал полностью.

Сначала я читал ему то, что мне нравилось, а именно абстрактные, двусмысленные, идущие от ума стихи. Позднее он заставлял меня вновь и вновь читать то, что ему нравилось. По его мнению, стихотворение должно быть компактным, предпочтительно — коротким. Оно должно быть составлено из точных, прямых и очень простых картин. В конце дня на этой скамейке стихотворение Сесара Вальехо, казалось, подвело черту под его особым чувством тоски. Я прочитал его ла Горде по памяти, не столько ради нее, сколько ради себя.

I told her that when I sat on that bench with don Juan, we would talk for hours. I recounted for her the great predilection that he had for poetry, and how I used to read it to him when we had nothing else to do. He would listen to poems on the premise that only the first or sometimes the second stanza was worthwhile reading. The rest he found to be indulgence on the poet’s part. There were very few poems, of the hundreds I must have read to him, that he listened to all the way through.

At first I read to him what I liked. My preference was for abstract, convoluted, cerebral poetry. Later he made me read over and over what he liked. In his opinion a poem had to be compact — preferably short — and it had to be made up of precise poignant images of great simplicity. In the late afternoons, sitting on that bench in Oaxaca, a poem by Cesar Vallejo always seemed to sum up for him a special feeling of longing. I recited it to la Gorda from memory; not so much for her benefit as for mine.

Интересно, что она делает в этот час,

Моя милая Рита, девушка Анд,

Мой легкий тростник, девушка дикой вишни,

Теперь, когда усталость душит меня

И кровь засыпает, как ленивый коньяк.

Интересно, что она делает теми руками,

Которые с постоянной прилежностью

Гладили крахмальное белье

После полудня.

Теперь, когда этот дождь уносит

Мое желание идти дальше,

Интересно, что стало с ее юбкой с каймой,

С ее вечным трудом, с ее походкой,

С ее запахом весеннего сахарного

Тростника, обычного в тех местах.

Она, должно быть, в дверях

Смотрит на быстро несущиеся облака,

Дикая птица на крыше издает свой крик,

И, взглянув, она наконец скажет: «Господи, как холодно!»

I wonder what she is doing at this hour

my Andean and sweet Rita

of reeds and wild cherry trees.

Now that this weariness chokes me,

and blood dozes off,

like lazy brandy inside me.

I wonder what she is doing with those hands

that in attitude of penitence

used to iron starchy whiteness,

in the afternoons.

Now that this rain is taking away

my desire to go on.

I wonder what has become of her skirt with lace;

of her toils; of her walk;

of her scent of spring sugar cane from that place.

She must be at the door,

gazing at a fast moving cloud.

A wild bird on the tile roof will let out a call;

and shivering she will say at last, «Jesus, it’s cold!»

Воспоминания о доне Хуане были невероятно живыми. Это не были воспоминания на уровне мысли, так же, как они не были воспоминаниями на уровне всех моих осознаваемых чувств. Это был неизвестный вид памяти, который заставил меня плакать. Слезы лились из моих глаз, но они совсем не успокаивали меня.

Последний час дня всегда имел особое значение для дона Хуана. Я перенял у него такое отношение к этому часу и его убежденность в том, что если что-нибудь важное должно произойти со мной, то оно произойдет именно в этот час.

The memory of don Juan was incredibly vivid. It was not a memory on the level of my thought, nor was it on the level of my conscious feelings. It was an unknown kind of memory that made me weep. Tears were streaming from my eyes, but they were not soothing at all.

The last hour of the afternoon had always had special significance for don Juan. I had accepted his regard for that hour, and his conviction that if something of importance were to come to me, it would have to be at that time.

Ла Горда положила голову мне на плечо. Какое-то время мы оставались в таком положении. Я чувствовал себя расслабленным. Возбуждение ушло. Странно, что такое простое действие, как то, что я положил свою голову на голову ла Горды, принесло мне такой покой. Я хотел пошутить, что нам следовало бы связать наши головы вместе. Но туг же я понял, что она переиначит мои слова и посмеется над ними. Тело мое затряслось от смеха, и я понял, что сплю, хотя глаза мои были открыты, и я легко мог бы встать, если бы захотел. Мне не хотелось двигаться, поэтому я остался в том же положении, одновременно и бодрствующим и спящим. Я видел, что прохожие глазеют на нас. Но мне не было до этого никакого дела, хотя обычно мне не нравилось быть объектом внимания.

Затем внезапно все люди в поле моего зрения превратились в большие пузыри белого света. Я смотрел на светящиеся яйца не мельком, а непрерывно, впервые в своей жизни. Дон Хуан говорил мне, что человеческие существа кажутся видящему светящимися яйцами. Я уже испытывал проблески такого восприятия, но никогда еще не фокусировал свое зрение на них так, как я делал в этот день.

La Gorda put her head on my shoulder. I rested my head on her head. We remained in that position for a while. I felt relaxed. The agitation had been driven away from me. It was strange that the single act of resting my head on la Gorda’s would bring such peace. I wanted to make a joke and tell her that we should tie our heads together. Then I knew that she would actually take me up on that. My body shook with laughter and I realized that I was asleep, yet my eyes were open. If I had really wanted to, I could have stood up. I did not want to move, so I remained there fully awake and yet asleep. I saw people walking by and staring at us. I did not mind that in the least. Ordinarily I would have objected to being noticed.

Then all at once the people in front of me changed into very large blobs of white light. I was facing the luminous eggs in a sustained fashion for the first time in my life! Don Juan had told me that human beings appear to the seer as luminous eggs. I had experienced flashes of that perception, but never before had I focused my vision on them as I was doing that day.

Пузыри света вначале были расплывчатыми, как если бы мои глаза не были настроены, но затем в одну секунду мое зрение как бы установилось, и пузыри белого света стали продолговатыми светящимися яйцами. Они были большими, — даже огромными, никак не меньше метра в ширину.

В какой-то момент я вдруг заметил, что одно яйцо перестало двигаться; я увидел плотную массу света перед собой. Яйца следили за мной, угрожающе наклоняясь надо мной. Я намеренно двинулся и сел прямо. Ла Горда крепко спала у меня на плече. Вокруг нас была группа подростков. Должно быть, они думали, что мы пьяны. Они передразнивали нас. Самый смелый из юнцов касался груди ла Горды. Я встряхнул ее и разбудил. Мы поспешно встали и ушли. Они последовали за нами, насмехаясь и выкрикивая оскорбления. Присутствие полицейского на углу помешало им продолжать свое преследование.

The blobs of light were quite amorphous at first. It was as if my eyes were not properly focused. But then, at one moment, it was as if I had finally arranged my vision and the blobs of white light became oblong luminous eggs. They were big, in fact, they were enormous, perhaps seven feet high by four feet wide or even larger.

At one moment I noticed that the eggs were no longer moving. I saw a solid mass of luminosity in front of me. The eggs were watching me; looming dangerously over me. I moved deliberately and sat up straight. La Gorda was sound asleep on my shoulder. There was a group of adolescents around us. They must have thought that we were drunk. They were mimicking us. The most daring adolescent was feeling la Gorda’s breasts. I shook her and woke her up. We stood up in a hurry and left. They followed us, taunting us and yelling obscenities. The presence of a policeman on the corner dissuaded them from continuing with their harassment. 

В полном молчании мы прошли до того места, где я оставил машину. Сумерки почти сгустились. Внезапно ла Горда схватила меня за руку. Ее глаза были дикими, рот перекошен. Она показала рукой.

— Смотри, смотри! — закричала она. — Там Нагваль и Хенаро! Я увидел двух людей, поворачивающих за угол впереди нас. Ла Горда быстро побежала. Я пустился за ней и на ходу спросил, уверена ли она. Она была вне себя. Она сказала, что когда подняла глаза, то увидела, как оба, и дон Хуан, и дон Хенаро, в упор смотрят на нее. В тот момент, когда их глаза встретились с ее глазами, они двинулись прочь.

We walked in complete silence from the plaza to where I had left my car. It was almost evening. Suddenly la Gorda grabbed my arm. Her eyes were wild; her mouth open. She pointed.

«Look! Look!» she yelled. «There’s the Nagual and Genaro!» I saw two men turning the corner a long block ahead of us. La Gorda took off in a fast run. Running after her, I asked her if she was sure. She was beside herself. She said that when she had looked up, both don Juan and don Genaro were staring at her. The moment her eyes met theirs they moved away.

Когда мы достигли угла, два человека были на том же расстоянии от нас. Я не мог различить их черт. Они были в соломенных шляпах и в одежде мексиканских крестьян. Один был плотным, как дон Хуан, другой — стройным, как Хенаро. Оба завернули за угол, и мы опять с шумом помчались за ними. Улица, на которую они повернули, была пустынной и вела к окраине города. Она слегка поворачивала влево. Двое мужчин находились как раз там, где улица делала поворот.

В этот момент произошло нечто, заставившее меня почувствовать, что это действительно могут быть они. Это было движение, которое сделал более стройный человек. Он повернулся к нам на три четверти оборота и кивнул головой, как бы приглашая следовать за собой. Подобный жест дон Хенаро обычно использовал по отношению ко мне, когда мы бывали в лесу. Обычно он смело шел впереди, движением головы приглашая догнать себя.

When we reached the corner ourselves, the two men were still the same distance away from us. I could not distinguish their features. They were dressed like rural Mexican men. They were wearing straw hats. One was husky, like don Juan. The other was thin, like don Genaro. The two men went around another corner and we again ran noisily after them. The street they had turned onto was deserted and led to the outskirts of town. It curved slightly to the left. The two men were just where the street curved.

Right then something happened that made me feel it was possible they might really be don Juan and don Genaro. It was a movement that the smaller man made. He turned three-quarter profile to us and tilted his head as if telling us to follow; something don Genaro used to do to me whenever we were out in the woods. He always walked ahead of me; daring, coaxing me with a movement of his head to catch up with him.

Ла Горда начала кричать во весь голос:

— Нагваль! Хенаро! Подождите!

Она бежала впереди меня, но они шли очень быстро в сторону каких-то разрушенных бараков, едва видневшихся в темноте. Они, должно быть, вошли в один из них, или повернули в какой-нибудь другой проход, так как внезапно исчезли из виду.

Ла Горда стояла на месте и изо всех сил выкрикивала их имена, безо всякого стыда. Люди выскакивали на улицу, чтобы посмотреть, кто это орет. Я держал ее, пока она не успокоилась.

La Gorda began to yell at the top of her voice.

«Nagual! Genaro! Wait!»

She ran ahead of me. They were walking very fast toward some shacks that were half-visible in the semi-darkness. They must have entered one of them or turned into any of a number of pathways; suddenly they were out of sight.

La Gorda stood there and bellowed their names without any bashfulness. People came out to see who was yelling. I held her until she calmed down.

— Они были прямо передо мной, — сказала она, всхлипывая, — меньше, чем в трех метрах. Когда я закричала, привлекая твое внимание, они мгновенно оказались за квартал от нас.

Я попытался успокоить ее. Она была в состоянии сильного возбуждения, дрожала и цеплялась за меня. По какой-то необъяснимой причине я был абсолютно уверен, что это не были дон Хуан и дон Хенаро, поэтому я не разделял возбуждения ла Горды.

Она сказала, что нам следует возвращаться домой, что сила не позволит ей ехать со мной в Лос-Анжелес и даже в Мехико. Для такого путешествия еще не пришло ее время. Она была убеждена, что встреча с ними была знаком. Они исчезли, указав на восток — по направлению к ее родному городу.

«They were right in front of me,» she said, crying. «Not even ten feet away. When I yelled and called your attention to them, they were a block away in one instant.»

I tried to appease her. She was in a high state of nervousness. She clung to me shivering. For some indiscernible reason I was absolutely sure that the two men were not don Juan and don Genaro; therefore, I could not share la Gorda’s agitation.

She said that we had to drive back home; that power would not permit her to go to Los Angeles or even to Mexico City with me. It was not time yet for her journey. She was convinced that seeing them had been an omen. They had disappeared pointing toward the east, toward her hometown.

У меня не было никаких возражений против того, чтобы сразу отправиться назад. После всего, что случилось с нами в этот день, я должен был бы быть смертельно уставшим. Вместо этого я ходуном ходил от совершенно непонятного прилива сил. Это напомнило мне времена с доном Хуаном, когда я чувствовал себя способным пробивать стены плечом.

На обратном пути к машине я опять был преисполнен нежной привязанности к ла Горде. Я никогда не смогу отблагодарить ее за помощь. Что бы она там ни сделала для того, чтобы я видел светящиеся оболочки, я их видел — это сработало. Она была такой мужественной, рискуя быть осмеянной, когда сидела на той скамейке. Я выразил ей свою благодарность. Она посмотрела на меня так, будто я сошел с ума, а затем расхохоталась.

I did not have any objections to starting back that very moment. After all the things that had happened to us that day, I should have been dead tired. Instead I was vibrating with a most extravagant vigor reminiscent of times with don Juan when I had felt like ramming walls with my shoulders.

On our way back to my car, I was again filled with the most passionate affection for la Gorda. I could never thank her enough for her help. I thought that whatever she had done to help me see the luminous eggs had worked. She had been so courageous; risking ridicule and even bodily harm by sitting on that bench. I expressed my thanks to her. She looked at me as if I were crazy and then broke into a belly laugh.

— Я то же самое думала о тебе, — сказала она. — Я думала, что это ты сделал для меня. Я тоже видела светящиеся оболочки. Со мной такое было впервые. Мы видели вместе, одновременно! Как это обычно делали Нагваль и Хенаро.

Когда я открывал для ла Горды дверцу машины, полное осознание того, что мы сделали, поразило меня. Моя эйфория была такой же интенсивной, как недавнее возбуждение ла Горды. Я хотел выбежать на середину улицы и вопить от восторга. Теперь настала очередь ла Горды сдерживать меня.

Она присела на корточки и помассировала мне икры. Как ни странно, я тотчас успокоился. Я обнаружил, что мне трудно разговаривать. Мои мысли опережали способность выражать их словами. Теперь я не хотел немедленно возвращаться в ее город. Казалось, еще так много надо сделать. Поскольку я не мог внятно объяснить, чего же я хочу, то я просто потащил упиравшуюся ла Горду назад к площади, но в тот час там не было свободных скамеек. Я был голоден, и поэтому затащил ее в ресторан. Она думала, что не сможет есть, но когда нам принесли еду, оказалось, что она так же проголодалась, как и я. Еда нас полностью расслабила.

«I thought the same thing about you,» she said. «I thought you had done it just for me. I too saw luminous eggs. This was the first time for me also. We have seen together! Like the Nagual and Genaro used to do.»

As I opened the door of the car for la Gorda, the full impact of what we had done struck me. Up to that point I had been numb. Something in me had slowed down. Now my euphoria was as intense as la Gorda’s agitation had been a short while before. I wanted to run in the street and shout.

It was la Gorda’s turn to contain me. She squatted and rubbed my calves. Strangely enough, I calmed down immediately. I found that it was difficult for me to talk. My thoughts were running ahead of my ability to verbalize them. I did not want to drive back to her hometown right away. There seemed to be still so much more to do. Since I could not explain clearly what I wanted, I practically dragged a reluctant Gorda back to the plaza, but there were no empty benches at that hour. I was famished so I pulled her into a restaurant. She thought she could not eat but when they brought the food she turned out to be as hungry as I was. Eating relaxed us completely.

Вечером того же дня мы сидели на скамейке. Я воздерживался от разговора о том, что с нами произошло, до тех пор, пока мы не сможем там сесть. Ла Горда вначале не хотела ничего говорить. Мой ум был в странном состоянии опустошенности и брожения. У меня были подобные моменты с доном Хуаном, и, как правило, это вызывалось воздействием галлюциногенов.

Я начал с того, что описал ла Горде то, что я видел. Что больше всего поразило меня в светящихся оболочках, так это их движение. Они не шли, а как бы перекатывались рывками и, тем не менее, перемещались по земле. То, как они двигались, не было приятным. Их движения были скованными, неестественными, порывистыми. Когда они находились в движении, форма яйца становилась меньше и округлее. Они, казалось, прыгали, дергались или встряхивались вверх и вниз с большой скоростью. Это вызывало очень неприятное, нервирующее чувство. Пожалуй, точнее всего я могу описать физическое неудобство, вызываемое их движением, сказав, что изображение на киноэкране давалось с нарастающей скоростью.

We sat on the bench later that night. I had refrained from talking about what happened to us until we had a chance to sit there. La Gorda was at first unwilling to say anything. My mind was in a peculiar state of exhilaration. I had had similar moments with don Juan, but they were associated, as a rule, with the aftereffects of hallucinogenic plants.

I began by describing to la Gorda what I had seen. The feature of those luminous eggs that had impressed me the most was their movements. They did not walk. They moved in a floating manner, yet they were grounded. The way they moved was not pleasing. Their movements were stilted, wooden, and jerky.When they were in motion the whole egg shape became smaller and rounder. They seemed to jump or jerk, or shake up and down with great speed. The result was a most annoying nervous shivering. Perhaps the closest I can get to describing the physical discomfort caused by their motion would be to say that I felt as if the images on a moving picture screen had been speeded up.

Что меня еще заинтересовало — я не заметил никаких ног. Я однажды видел балетную постановку, в которой актеры изображали солдат, катающихся по льду на коньках. С этой целью у них были длинные туники, свисающие до самого пола. Их ног нельзя было увидеть, поэтому создавалась иллюзия, что они скользят по полу. Светящиеся яйца, которые парадом шли мимо меня, производили впечатление скольжения по пересеченной местности. Их светимость встряхивалась вверх-вниз почти незаметно для глаза, тем не менее этого было достаточно, чтобы вызвать у меня болезненное чувство. Когда яйца были в покое, они становились удлиненными. Некоторые из них были такими длинными и застывшими, что невольно возникала ассоциация с лицами на старинных иконах.

Еще более беспокоящей чертой было отсутствие глаз. Я никогда так остро не сознавал, насколько сильно мы привязаны к глазам живых существ. Светящиеся яйца были абсолютно живыми, они наблюдали за мной с большим любопытством. Я мог видеть, как они дергались вверх-вниз, перегибались, чтобы посмотреть на меня, но без всяких глаз.

Another thing that had intrigued me was that I could not detect any legs. I had once seen a ballet production in which the dancers mimicked the movement of soldiers on ice skates. For that effect, they wore loose tunics that hung all the way to the floor. There was no way to see their feet, thus the illusion that they were gliding on ice. The luminous eggs that paraded in front of me gave the impression that they were sliding on a rough surface. Their luminosity shook up and down almost imperceptibly, yet enough to make me nearly ill. When the eggs were in repose they became elongated. Some of them were so long and rigid that they brought to mind the idea of a wooden icon.

Another even more disturbing feature of the luminous eggs was the absence of eyes. I had never realized so acutely how we are drawn to the eyes of living beings. The luminous eggs were thoroughly alive. They were observing me with great curiosity. I could see them jerking up and down; leaning over to watch me, but without any eyes.

Многие из этих светящихся яиц имели на себе темные пятна, огромные темные пятна ниже среднего сечения. Другие их не имели. Ла Горда сказала мне, что половая жизнь воздействует на тела как мужчин, так и женщин, вызывая появление дыры в нижней части живота, но пятна на этих светящихся яйцах не казались мне похожими на дыры. Это были участки без светимости, но в них не ощущалось глубины. Те, что имели темные пятна, казались мягкими и усталыми. Скорлупа их яйца была морщинистой, она выглядела матовой по сравнению с остальной их светимостью. С другой стороны, те, что не имели пятен, были раздражающе яркими. Они казались мне опасными. Они вибрировали, наполненные энергией и белизной.

Ла Горда сказала, что в тот момент, когда я положил свою голову на ее, она тоже впала в состояние, напоминающее сновидение. Она бодрствовала и в то же время не могла двигаться. Она сознавала, что кругом идут люди. Затем она увидела, как они превратились в светящиеся пузыри и, наконец, в яйцевидных существ. Она не знала, что я тоже вижу. Вначале она думала, что я наблюдаю за ней, но в какой-то момент давление моей головы стало таким сильным, что она пришла к выводу, что я тоже вижу. Лишь после того, как я выпрямился и оттолкнул молодого человека, трогавшего ее, пока она спала, я сообразил, что происходило с ней.

Many of those luminous eggs had black spots on them, huge spots below the midsection. Others did not. La Gorda had told me that reproduction affects the bodies of both men and women by causing a hole to appear below the stomach, but the spots on those luminous eggs did not seem like holes to me. They were areas with no luminosity, but there was no depth to them. Those that had the black spots seemed to be mellow, tired. The crest of their egg shape was wilted. It looked opaque in comparison to the rest of their glow. The ones without spots, on the other hand, were dazzlingly bright. I fancied them to be dangerous. They were vibrant; filled with energy and whiteness.

La Gorda said that the instant I rested my head on her she also entered into a state that resembled dreaming. She was awake, yet she could not move. She was conscious that people were milling around us. Then she saw them turning into luminous blobs and finally into egg-shaped creatures. She did not know that I was also seeing. She had thought at first that I was watching over her, but at one moment the pressure of my head was so heavy that she concluded quite consciously that I too must have been seeing. Only after I straightened up and caught the young man fondling her as she seemed to sleep, did I have an inkling of what might be happening to her.

То, что мы увидели, различалось, так как она отличала мужчин от женщин по форме каких-то нитей, которые она называла «корнями». У женщин, сказала она, связки нитей напоминают львиный хвост, они растут внутрь от того места, где находятся гениталии. Она объяснила, что эти корни были тем, что дает жизнь. Эмбрион для того, чтобы расти, прикрепляется к одному из этих питающих корней и полностью съедает его, оставляя дыру. Мужчина, с другой стороны, имеет короткие нити, которые живут как бы сами по себе и плавают почти отдельно от светящейся массы самого тела.

Я спросил ее, что, на ее взгляд, было причиной нашего совместного видения. Она уклонилась от каких бы то ни было комментариев, но попросила меня высказать свое мнение. Я сказал, что, по-моему, единственно очевидной причиной являются эмоции.

Our visions differed in that she could distinguish men from women by the shape of some filaments that she called «roots» Women, she said, had thick bundles of filaments that resembled a lion’s tail. They grew inward from the place of the genitalia. She explained that those roots were the givers of life. The embryo, in order to accomplish its growth, attaches itself to one of those nurturing roots and thoroughly consumes it, leaving only a hole. Men, on the other hand, had short filaments that were alive and floating almost separately from the luminous mass of their bodies.

I asked her what in her opinion was the reason we had seen together. She declined to make any comment, but she coaxed me to go ahead with my speculations. I told her that the only thing that occurred to me was the obvious; emotions must have been a factor.

После того, как мы с ней уселись на излюбленную скамейку дона Хуана в начале вечера этого дня и я прочитал стихотворение, которое ему нравилось, я был сильно заряжен эмоционально. Мои эмоции, должно быть, приготовили мое тело. Но я также должен был учесть тот факт, что, занимаясь сновидением, я научился входить в состояние совершенного спокойствия. Я мог отключать свой внутренний диалог и оставаться как бы внутри оболочки, выглядывая через дырочку. В таком состоянии я мог или отбросить часть имеющегося контроля и войти в состояние сновидения, или держаться за этот контроль и оставаться пассивным, без мыслей и без желаний.

Однако я не думал, чтобы это было в данном случае таким уж значимым фактором. Я считал катализатором присутствие ла Горды. По моему мнению, именно мои чувства по отношению к ней создали условия для видения.

After la Gorda and I had sat down on don Juan’s favorite bench in the late afternoon, and I had recited the poem that he liked, I was highly charged with emotion. My emotions must have prepared my body. But I also had to consider the fact that from doing dreaming, I had learned to enter into a state of total quietness. I was able to turn off my internal dialogue and remain as if I were inside a cocoon, peeking out of a hole. In that state I could either let go of some control I had and enter into dreaming, or I could hold on to that control and remain passive, thoughtless, and without desires.

I did not think, however, that those were the significant factors. I believed the catalyst was la Gorda. I thought it was what I felt for her which had created the conditions for seeing.

Ла Горда смущенно засмеялась, когда я рассказал ей, что я думаю.

— Я не согласна с тобой, — сказала она. — Я думаю, случилось то, что твое тело начало вспоминать.

— Что ты имеешь в виду, ла Горда? — спросил я.

Последовала длинная пауза. Казалось, она не то боролась с собой, чтобы сказать то, чего она не хочет говорить, не то пыталась найти подходящие слова.

— Я знаю так много всего, — сказала она, — и в то же время не знаю, что я знаю. Я помню так много, что не могу вспомнить ничего. Я думаю, что ты сам в таком же положении.

La Gorda laughed shyly when I told her what I believed.

«I don’t agree with you,» she said. «I think what has happened is that your body has started to remember.»

«What do you mean by that, Gorda?» I asked.

There was a long pause. She seemed to be either fighting to say something she did not want to say, or she was desperately trying to find the appropriate word.

«There are so many things that I know,» she said, «and yet I don’t know what I know. I remember so many things that I finally end up remembering nothing. I think you are in the same predicament yourself.»

Я заверил ее, что я этого не осознаю. Она не поверила мне.

— Временами я действительно верю, что ты не знаешь, — сказала она. — Но иногда мне кажется, что ты играешь с нами. Нагваль рассказывал нам, что он сам тоже не знал. Мне теперь вспоминается многое из того, что говорили о тебе.

— Что это значит, что мое тело стало вспоминать? — настаивал я.

— Не спрашивай об этом, — сказала она с улыбкой. — Я не знаю, что ты должен вспоминать и что это за воспоминания. Я сама этого никогда не делала. Уж это-то я знаю.

I assured her that I was not aware of it. She refused to believe me.

«At times I really believe you don’t know,» she said. «At other times I believe you are playing with us. The Nagual told me that he himself didn’t know. A lot of things that he told me about you are coming back to me now.»

«What does it mean that my body has begun to remember?» I insisted.

«Don’t ask me that,» she said with a smile. «I don’t know what you are supposed to remember, or what that remembering is like. I’ve never done it myself. I know that much.»

— Есть ли кто-нибудь среди учеников, кто мог бы рассказать мне об этом? — спросил я.

— Никого, — ответила она. — Я думаю, что я курьер к тебе. Курьер, который в этот раз привез только половину послания. Она поднялась и попросила меня ехать назад в ее город. Я был слишком взволнован, чтобы ехать тут же. Мы погуляли по площади. В конце концов мы сели на другую скамейку.

«Is there anybody among the apprentices who could tell me?» I asked.

«No one,» she said. «I think I’m a courier to you; a courier who can bring you only half a message this time.»

She stood up and begged me to drive her back to her hometown. I was too exhilarated to leave then. We walked around the plaza at my suggestion. Finally we sat down on another bench.

— Тебе не кажется странным то, с какой легкостью мы можем видеть вместе? — спросила ла Горда. Я не знал, что она имеет в виду, поэтому медлил с ответом.

— Что бы ты сказал, если я стану утверждать, что, по моему мнению, мы уже раньше видели вместе? — спросила она, осторожно подбирая слова. Я не мог понять, что она имеет в виду. Она повторила вопрос, но я все еще не видел в нем смысла.

«Isn’t it strange to you that we could see together with such ease?» la Gorda asked. I did not know what she had in mind. I was hesitant in answering.

«What would you say if I told you that I think we’ve seen together before?» la Gorda asked, carefully voicing her words. I could not understand what she meant. She repeated the question one more time and I still could not get her meaning.

— Когда мы могли видеть вместе раньше? — спросил я. — Твой вопрос не имеет смысла.

— В том-то и беда — он не имеет смысла, и в то же время я чувствую, что мы видели вместе раньше.

Я почувствовал озноб и поднялся. Я опять вспомнил ощущение, которое было у меня в том- городе. Ла Горда открыла рот, но остановилась на полуслове. Она посмотрела на меня ошеломленно, приложила руку к моим губам, а затем буквально потащила меня к машине.

Я вел машину всю ночь. Я хотел разговаривать, анализировать, но она заснула, как если бы намеренно избегала всякого обсуждения. Она была права, конечно, — из нас двоих она была тем, кто понимал опасность, возникающую при исчезновении настроения из-за чрезмерного анализирования его.

«When could we have seen together before?» I asked. «Your question doesn’t make sense.»

«That’s the point,» she replied. «It doesn’t make sense, and yet I have the feeling we have seen together before.»

I felt a chill and stood up. I remembered again the sensation I had had in that town. La Gorda opened her mouth to say something but stopped herself in mid-sentence. She stared at me, bewildered, put her hand to my lips, and then practically dragged me to the car.

I drove all night. I wanted to talk, to analyze, but she fell asleep as if purposely avoiding any discussion. She was right, of course. Of the two of us, she was the one who was cognizant of the danger of dissipating a mood through over analysing it.

Когда мы вышли из машины, приехав к ее дому, она сказала, что мы вообще не должны разговаривать о происшедшем в Оахаке.

— Но почему, ла Горда? — спросил я.

— Я не хочу тратить нашу силу, — сказала она. — Это путь мага. Никогда не растрачивай свои достижения.

— Но если мы не будем говорить об этом, мы никогда не узнаем, что в действительности случилось с нами, — запротестовал я.

— Мы должны молчать, по крайней мере девять дней, — сказала она.

— Разве мы не можем поговорить об этом между собой? — спросил я.

— Разговор между собой — это как раз то, чего мы должны избегать. Мы уязвимы. Мы должны дать себе время оправиться.

When we arrived at her house, as she got out of the car she said that we could not talk at all about what happened to us in Oaxaca.

«Why is that, Gorda?» I asked.

«I don’t want to waste our power,» she said. «That’s the sorcerer’s way. Never waste your gains.»

«But if we don’t talk about it, we’ll never know what really happened to us,» I protested.

«We have to keep quiet for at least nine days,» she said.

«Can we talk about it just between the two of us?» I asked.

«A talk between the two of us is precisely what we must avoid,» she said. «We’re vulnerable. We must allow ourselves time to heal.»

Совместное видение


 Глава 1. Фиксация второго внимания — Дар Орла  — Глава 3. Квазивоспоминания другого «я»

Книги Кастанеды Перейти на форум Задать вопрос

Ваше имя (обязательно)

Ваш e-mail (обязательно)