Глава 7. Совместное сновидение

Однажды, чтобы рассеять наше тяжелое настроение, я предложил заняться сновидением. Как только я высказал свою идею, я осознал, что тот мрак, который целыми днями преследовал меня, может быть резко отброшен желанием перемены. Я отчетливо понял: наша с Ла Гордой проблема состояла в том, что мы необдуманно сфокусировали внимание на страхе и недоверии, тогда как все время имели, не осознавая этого, противоположную возможность — сконцентрировать внимание на той загадке, на чуде, которое с нами произошло.

Я рассказал Ла Горде о своих соображениях. Она сразу же согласилась со мной, как-то оживилась, тучи ее хандры рассеялись в долю секунды.

— Какого рода сновидениями ты предлагаешь нам заняться? — спросила она.

— А сколько их есть? — спросил я.

— Мы можем попробовать совместное сновидение, — ответила она. — Мое тело подсказывает мне, что мы уже делали это раньше, уходя в сновидение парой. Это будет для нас страховкой, как в совместном видении.

One day, in order to alleviate our distress momentarily, I suggested that we immerse ourselves in dreaming. As soon as I voiced my suggestion, I became aware that a gloom which had been haunting me for days could be drastically altered by willing the change. I clearly understood then that the problem with la Gorda and myself had been that we had unwittingly focused on fear and distrust, as if those were the only possible options available to us, while all along we had had, without consciously knowing it, the alternative of deliberately centering our attention on the opposite; the mystery, the wonder of what had happened to us.

I told la Gorda my realization. She agreed immediately. She became instantly animated, the pall of her gloom dispelled in a matter of seconds.

«What kind of dreaming do you propose we should do?» she asked.

«How many kinds are there?» I asked.

«We could do dreaming together,» she replied. «My body tells me that we have done this already. We have gone into dreaming as a team. It’ll be a cinch for us — as it was for us to see together.»

— Но ведь мы не знаем, что представляет собой процедура совместного сновидения, — сказал я.

— Мы не знали, как видеть совместно, и, однако же, видели, — возразила она. — Я уверена, что мы сможем сделать это, если попробуем. Потому что во всем, что делает воин, нет ступеней. Есть только личная сила. И как раз сейчас она у нас имеется.

Мы должны начать наше сновидение в двух различных точках, отстоящих одна от другой настолько далеко, насколько это возможно. Тот, кто войдет в сновидение первым, подождет второго. Как только мы отыщем друг друга, мы возьмемся за руки и отправимся глубже вместе.

Я сказал, что не имею ни малейшего представления, как ждать ее, если я войду в сновидение первым. Она и сама не могла объяснить всего этого, но сказала, что ждать второго сновидящего означает то, что Хосефина называла «схватить» его. Ла Горда была однажды так схвачена Хосефиной.

«But we don’t know what the procedure is to do dreaming together,» I said.

«We didn’t know how to see together and yet we saw,» she said. «I’m sure that if we try we can do it, because there are no steps to anything a warrior does. There is only personal power. And right now we have it.

«We should start out dreaming from two different places as far away as possible from each other. The one who goes into dreaming first waits for the other. Once we find each other, we interlock our arms and go deeper in together.»

I told her that I had no idea how to wait for her if I went into dreaming ahead of her. She herself could not explain what was involved, but she said that to wait for the other dreamer was what Josefina had described as «snatching» them. La Gorda had been snatched by Josefina twice.

— Хосефина называла это «схватыванием», потому что один из нас должен схватить второго за руку, — объяснила она.

Затем она продемонстрировала процедуру смыкания своего левого предплечья с моим правым, когда один берет другого за руку пониже локтя.

— Но как мы сможем сделать это в сновидении? — спросил я. Я всегда считал, что сновидение — это одно из самых интимных состояний, какие только можно вообразить.

— Не знаю, но я тебя схвачу, — пообещала Ла Горда. — Я полагаю, что мое тело знает, как это сделать. Но чем больше мы об этом разговариваем, тем труднее будет это сделать.

Мы начали свое сновидение в разных местах. Мы могли договориться только о времени, когда ляжем в постель, поскольку вход в сновидение был чем-то таким, чего нельзя рассчитать по минутам. Возможность того, что именно мне придется ждать Ла Горду, а не наоборот, сильно беспокоила меня, и я не мог войти в сновидение с обычной легкостью.

Через десять-пятнадцать минут беспокойства мне наконец удалось войти в состояние, которое я называю спокойным бодрствованием.

«The reason Josefina called it snatching was because one of us had to grab the other by the arm,» she explained.

She demonstrated then a procedure of interlocking her left forearm with my right forearm by each of us grabbing hold of the area below each other’s elbows.

«How can we do that in dreaming?» I asked. I personally considered dreaming one of the most private states imaginable.

«I don’t know how, but I’ll grab you,» la Gorda said. «I think my body knows how. The more we talk about it, though, the more difficult it seems to be.»

We started off our dreaming from two distant locations. We could agree only on the time to lie down since the entrance into dreaming was something impossible to prearrange. The foreseeable possibility that I might have to wait for la Gorda gave me a great deal of anxiety, and I could not enter into dreaming with my customary ease.

After some ten to fifteen minutes of restlessness I finally succeeded in going into a state I call restful vigil.

Несколько лет назад, когда я достиг определенной опытности в сновидениях, я спрашивал дона Хуана, есть ли тут какие-нибудь известные ступени, которые были бы общими для всех нас. Он сказал, что в конечном счете каждый сновидящий отличается от других.

Но, разговаривая с Ла Гордой, я обнаружил такое сходство в наших сновидениях, что набросал возможную классификационную схему различных состояний. Спокойное бодрствование — это предварительное состояние, когда чувства засыпают, но окружающее еще осознается. В моем случае я всегда воспринимал в этом состоянии поток красноватого света, примерно такого, какой видишь, когда через плотно сомкнутые веки смотришь на солнце.

Второе состояние сновидения я назвал динамическим бодрствованием. В этом случае красноватый свет рассеивается, как туман, и смотришь на какую-нибудь сцену, вроде табло, так как эта сцена неподвижна. Видишь трехмерную картину. Застывший кусочек чего-то, будь то пейзаж, улица, человек, лицо, что угодно.

Третье состояние я определил как пассивное наблюдение. В этом состоянии сновидящий уже не смотрит на застывшие осколки мира, но наблюдает, являясь свидетелем происходящего события. Преобладание у нас зрительных и слуховых ощущений превращает это состояние сновидения главным образом в дело глаз и ушей.

В четвертом состоянии я оказываюсь втянутым в действие. Здесь уже что-то делаешь, предпринимаешь какие-то шаги и используешь свое время полностью. Я назвал это состояние динамической инициативой.

Years before, when I had acquired a degree of experience in dreaming, I had asked don Juan if there were any known steps which were common to all of us. He had told me that in the final analysis every dreamer was different.

But in talking with la Gorda I discovered such similarities in our experiences of dreaming that I ventured a possible classificatory scheme of the different stages. Restful vigil is the preliminary state; a state in which the senses become dormant and yet one is aware. In my case, I had always perceived in this state a flood of reddish light; a light exactly like what one sees facing the sun with the eyelids tightly closed.

The second state of dreaming I called dynamic vigil. In this state the reddish light dissipates, as fog dissipates, and one is left looking at a scene, a tableau of sorts, which is static. One sees a three-dimensional picture, a frozen bit of something, a landscape, a street, a house, a person, a face, or anything.

I called the third state passive witnessing. In it the dreamer is no longer viewing a frozen bit of the world but is observing; eyewitnessing an event as it occurs. It is as if the primacy of the visual and auditory senses makes this state of dreaming mainly an affair of the eyes and ears.

The fourth state was the one in which I was drawn to act. In it one is compelled to enterprise; to take steps; to make the most of one’s time. I called this state dynamic initiative.

Предложение Ла Горды подождать меня было связано со вторым и третьим состояниями нашего совместного бодрствования. Когда я вошел в состояние динамического бодрствования, я увидел сцену сновидения, где находились дон Хуан и другие люди, включая и полную Ла Горду.

Прежде, чем я успел хотя бы разобраться в том, что я вижу, я ощутил сильнейший рывок за руку и сообразил, что рядом со мной «реальная» Ла Горда. Она находилась слева от меня и схватила меня за левое предплечье своей правой рукой. Я ясно почувствовал, как она подняла мою руку к своему предплечью, чтобы мы могли держаться друг за друга.

Потом я оказался в третьем состоянии сновидения, в пассивном наблюдении. Дон Хуан говорил мне, чтобы я присматривал за Ла Гордой и заботился о ней самым эгоистичным образом — так, словно она является мною самим.

Его игра словами доставляла мне удовольствие. Я чувствовал неземное блаженство, находясь здесь вместе с ним и другими. Дон Хуан продолжал объяснять, что мой эгоизм может быть прекрасно использован, и что его вполне можно запрячь в работу.

Общее чувство товарищества царило среди собравшихся здесь людей. Они смеялись тому, что говорил дон Хуан, но не высмеивали.

La Gorda’s proposition of waiting for me had to do with affecting the second and third states of our dreaming together. When I entered into the second state, dynamic vigil, I saw a dreaming scene of don Juan and various other persons, including a fat Gorda.

Before I even had time to consider what I was viewing, I felt a tremendous pull on my arm and I realized that the «real» Gorda was by my side. She was to my left and had gripped my right forearm with her left hand. I clearly felt her lifting my hand to her forearm so that we were gripping each other’s forearms.

Next, I found myself in the third state of dreaming, passive witnessing. Don Juan was telling me that I had to look after la Gorda and take care of her in a most selfish fashion — that is, as if she were my own self.

His play on words delighted me. I felt an unearthly happiness in being there with him and the others. Don Juan went on explaining that my selfishness could be put to a grand use, and that to harness it was not impossible.

There was a general feeling of comradeship [*- the quality of easy familiarity and sociability] among all the people gathered there. They were laughing at what don Juan was saying to me, but without making fun.

Дон Хуан сказал, что самый верный способ запрячь наш эгоизм в работу — взять за основу деятельность, которой мы занимаемся в повседневной жизни. Он говорил, что я был эффективен во всем, что делал, потому что некому было изгонять из меня беса, и что у меня не вызывало сомнений — взлететь, подобно стреле, самостоятельно. Однако, если дать мне задачу, подобную заботе о Ла Горде, моя независимая эффективность разлетится вдребезги, и для того, чтобы выжить, мне придется расширить эгоистическую заботу настолько, чтобы включить в себя и Ла Горду. Только через помощь ей, подчеркнул дон Хуан, я смогу найти ключи к выполнению своей задачи.

Ла Горда обхватила меня за шею своими толстыми руками. Дон Хуан вынужден был остановиться. Он так смеялся, что не мог продолжать говорить. Все просто с ног падали от хохота.

Я ощущал раздражение и недовольство Ла Гордой. Я попытался освободиться от ее объятий, но ее руки были крепко сомкнуты у меня на шее. Дон Хуан сделал знак рукой, чтобы остановить меня. Он сказал, что испытываемое мною минимальное раздражение — ничто по сравнению с тем, что меня ждет.

Don Juan said that the surest way to harness selfishness was through the daily activities of our lives; that I was efficient in whatever I did because I had no one to bug the devil out of me, and that it was no challenge to me to soar like an arrow by myself. If I were given the task of taking care of la Gorda, however, my independent effectiveness would go to pieces, and in order to survive I would have to extend my selfish concern for myself to include la Gorda. Only through helping her, don Juan was saying in the most emphatic tone, would I find the clues for the fulfillment of my true task.

La Gorda put her fat arms around my neck. Don Juan had to stop talking. He was laughing so hard he could not go on. All of them were roaring.

I felt embarrassed and annoyed with la Gorda. I tried to get out of her embrace but her arms were tightly fastened around my neck. Don Juan made a sign with his hands to make me stop. He said that the minimal embarrassment I was experiencing then was nothing in comparison with what was in store for me.

Смех утихал. Я чувствовал себя счастливым, хотя и огорчался, что придется иметь дело с Ла Гордой, так как не знал, что это за собой повлечет.

В этот момент в своем сновидении я изменил точку зрения — или, вернее, что-то выдернуло меня из сцены, и я стал смотреть вокруг как зритель. Мы находились в доме в северной Мексике, как я мог определить по окружающему ландшафту, который был виден с того места, где я стоял. Я видел отдаленные горы. Я вспомнил также обстановку дома и его расположение.

Мы находились позади под навесом на открытой веранде. Некоторые из присутствующих сидели на громоздких стульях. Большинство стояли или сидели на полу. Я узнавал каждого из них. Там было 16 человек. Ла Горда стояла рядом со мной лицом к лицу с доном Хуаном.

Тут я осознал, что могу испытывать одновременно два различных чувства. Я мог или войти в сцену сновидения и чувствовать, что повторяю давно забытое переживание, или же быть свидетелем этой сцены, сохраняя настроение моей теперешней жизни. Когда я погружался в сцену сновидения, я чувствовал себя в безопасности и под защитой, когда же я был свидетелем, сохраняя актуальное настроение, я чувствовал себя потерянным, беззащитным, встревоженным. Мне это настроение не понравилось, поэтому я погрузился в сцену сновидения.

The sound of laughter was deafening. I felt very happy, although I was worried about having to deal with la Gorda, for I did not know what it would entail.

At that moment in my dreaming I changed my point of view — or rather, something pulled me out of the scene and I began to look around as a spectator. We were in a house in northern Mexico. I could tell by the surroundings which were partially visible from where I stood. I could see the mountains in the distance. I also remembered the paraphernalia of the house.

We were at the back, under a roofed, open porch. Some of the people were sitting on some bulky chairs. Most of them, however, were either standing or sitting on the floor. I recognized every one of them. There were sixteen people. La Gorda was standing by my side facing don Juan.

I became aware that I could have two different feelings at the same time. I could either go into the dreaming scene and feel that I was recovering a long-lost sentiment, or I could witness the scene with the mood that was current in my life. When I plunged into the dreaming scene I felt secure and protected. When I witnessed it with my current mood I felt lost, insecure, and anguished. I did not like my current mood, so I plunged into my dreaming scene.

Полная Ла Горда спросила дона Хуана голосом, перекрывавшим смех всех и каждого, буду ли я ее мужем. Последовала секундная пауза. Дон Хуан, казалось, перебирал варианты ответа.

Он погладил ее по голове и сказал, что может поговорить со мной и что я буду в восторге от возможности стать ее мужем. Все присутствующие захохотали. Я смеялся вместе с ними. Мое тело сотрясалось от самого искреннего удовольствия, тем не менее я не чувствовал себя смеющимся над Ла Гордой. Я не считал ее ни клоуном, ни дурой. Она была ребенком.

Дон Хуан повернулся ко мне и сказал, что я должен чтить Ла Горду вне зависимости от того, как она станет поступать по отношению ко мне, и что я должен через взаимодействие с ней научить мое тело чувствовать себя легко и свободно в самых трудных обстоятельствах. Дон Хуан обратился к группе и заметил, что намного легче двигаться в условиях максимального стресса, чем быть безупречным в обычных обстоятельствах, таких, как взаимодействие с кем-нибудь вроде Ла Горды. Дон Хуан добавил, что ни при каких условиях я не должен сердиться на Ла Горду, потому что она в действительности будет моим бенефактором, так как только через нее я смогу запрячь в работу свой эгоизм.

Я настолько глубоко погрузился в сновидение, что забыл о том, что я сновидящий. Внезапное давление на руку напомнило мне, что я в сновидении. Я почувствовал присутствие Ла Горды рядом со мной, но не видел ее.

Она существовала только как прикосновение, тактильное ощущение на моем предплечье. Я перевел на него свое внимание, и это ощущение стало чувствоваться как цепкая хватка, а затем и вся Ла Горда материализовалась целиком, как если бы она была сделана из наложенных друг на друга кадров фотопленки. Это было что-то вроде комбинированной съемки в кино. Сцена сновидения рассеялась. Вместо этого мы с Ла Гордой смотрели друг на друга, взявшись за руки.

A fat Gorda asked don Juan, in a voice which could be heard above everyone’s laughter, if I was going to be her husband. There was a moment’s silence. Don Juan seemed to be calculating what to say.

He patted her on the head and said that he could speak for me, and said that I would be delighted to be her husband. People were laughing riotously. I laughed with them. My body convulsed with a most genuine enjoyment, yet I did not feel I was laughing at la Gorda. I did not regard her as a clown, or as stupid. She was a child.

Don Juan turned to me and said that I had to honor la Gorda regardless of what she did to me, and that I had to train my body, through my interaction with her, to feel at ease in the face of the most trying situations. Don Juan addressed the whole group and said that it was much easier to fare well under conditions of maximum stress, such as in the interplay with someone like la Gorda, than to be impeccable under normal circumstances. Don Juan added that I could not under any circumstances get angry with la Gorda, because she was indeed my benefactress. Only through her would I be capable of harnessing my selfishness.

I had become so thoroughly immersed in the dreaming scene that I had forgotten I was a dreamer. A sudden pressure on my arm reminded me that I was dreaming. I felt la Gorda’s presence next to me, but without seeing her.

She was there only as a touch; a tactile sensation on my forearm. I focused my attention on it. It felt like a solid grip on me, and then la Gorda as a whole person materialized; as if she were made of superimposed frames of photographic film. It was like trick photography in a movie. The dreaming scene dissolved. Instead, la Gorda and I were looking at each other with our forearms interlocked.

Одновременно мы опять повернулись к сцене сновидения, свидетелями которой мы были. В этот момент я знал без тени сомнения, что мы оба видим одно и то же.

Теперь дон Хуан говорил что-то Ла Горде, но я не мог слышать. Мое внимание скакало туда-сюда между третьим состоянием сновидения, пассивным наблюдением, и вторым, динамическим бодрствованием. В какой-то момент я оказывался с доном Хуаном, Ла Гордой и остальными шестнадцатью людьми, а уже в следующую секунду — с современной Ла Гордой, наблюдая застывшую сцену.

Затем резкий рывок моего тела перевел меня на другой уровень внимания: я ощутил что-то как хруст сухого кусочка дерева. Это был маленький взрыв, он походил на очень громкое щелканье сустава пальца. Я оказался в первом состоянии сновидения — в спокойном бодрствовании. Я спал, но в то же время прекрасно все осознавал. Я хотел подольше остаться на этой мирной стадии, но еще один рывок заставил меня моментально проснуться. Я внезапно осознал, что мы с Ла Гордой были в совместном сновидении.

Мне более чем не терпелось поговорить с ней. Она чувствовала то же самое. Мы начали оживленно разговаривать Друг с другом. Когда мы успокоились, я попросил ее описать мне все, что произошло с ней в нашем совместном сновидении.

In unison, we again focused our attention on the dreaming scene we had been witnessing. At that moment I knew beyond the shadow of a doubt that both of us had been viewing the same thing.

Now don Juan was saying something to la Gorda, but I could not hear him. My attention was being pulled back and forth between the third state of dreaming, passive witnessing, and the second, dynamic vigil. I was for a moment with don Juan, a fat Gorda, and sixteen other people, and the next moment I was with the current Gorda watching a frozen scene.

Then a drastic jolt in my body brought me to still another level of attention. I felt something like the cracking of a dry piece of wood. It was a minor explosion, yet it sounded more like an extraordinarily loud cracking of knuckles. I found myself in the first state of dreaming, restful vigil. I was asleep and yet thoroughly aware. I wanted to stay for as long as I could in that peaceful stage, but another jolt made me wake up instantly. I had suddenly realized that la Gorda and I had dreamed together.

I was more than eager to speak with her. She felt the same. We rushed to talk to each other. When we had calmed down, I asked her to describe to me everything that had happened to her in our dreaming together.

— Я тебя долго ждала, — сказала она. — Какая-то часть во мне думала, что я тебя прозевала, но другая знала, что ты нервничаешь и у тебя затруднения, поэтому я ждала.

— Где ты ждала, Ла Горда?

— Я не знаю. Я знаю, что уже вышла из красноватого света, но еще ничего не могла видеть и как бы нащупывала дорогу. А может, я все еще была в красноватом свете. Хотя нет, он не был красноватым. Место, где я находилась, было окрашено в светло-персиковый цвет.

Затем я открыла глаза, и там был ты. Ты, казалось, готов был уйти, и поэтому я схватила тебя за руку. Затем я увидела Нагваля, тебя, себя, других людей в доме Висенте. Ты был моложе, а я была полная.

Упоминание о доме Висенте внезапно навело меня на мысль, о которой я рассказал Ла Горде. Однажды, когда я проезжал через Закатекас в северной Мексике, у меня появилось странное желание заехать и навестить одного из друзей дона Хуана, Висенте. При этом я не понимал, что, поступая так, я необдуманно врываюсь в другую область, так как дон Хуан никогда меня с ним не знакомил.

Висенте, как и женщина-нагваль, принадлежали к иному миру. Не удивительно, что Ла Горда была так потрясена, когда я рассказал ей о своем визите. Мы его знали настолько хорошо, и он был так же близок к нам, как дон Хенаро, может, даже еще ближе. И тем не менее мы его забыли, так же, как и женщину-нагваль.

«I waited for you for a long time,» she said. «Some part of me thought I had missed you, but another part thought that you were nervous and were having problems, so I waited.»

«Where did you wait, Gorda?» I asked.

«I don’t know,» she replied. «I know that I was out of the reddish light, but I couldn’t see anything. Come to think of it, I had no sight. I was feeling my way around. Perhaps I was still in the reddish light. It wasn’t red, though. The place where I was, was tinted with a light peach color.

Then I opened my eyes and there you were. You seemed to be ready to leave, so I grabbed you by the arm. Then I looked and saw the Nagual Juan Matus, you, me, and other people in Vicente’s house. You were younger and I was fat.»

The mention of Vicente’s house brought a sudden realization to me. I told la Gorda that once while driving through Zacatecas, in northern Mexico, I had had a strange urge and gone to visit one of don Juan’s friends, Vicente, not understanding that in doing so I had unwittingly crossed into an excluded domain, for don Juan had never introduced me to him.

Vicente, like the Nagual woman, belonged to another area, another world. It was no wonder that la Gorda was so shaken when I told her about the visit. We knew him so very well. He was as close to us as don Genaro, perhaps even closer. Yet we had forgotten him, just as we had forgotten the Nagual woman.

Здесь мы с Ла Гордой сразу сделали огромный шаг вглубь воспоминаний. Мы оба вспомнили, что Висенте, Хенаро и Сильвио Мануэль были друзьями дона Хуана, его соратниками.

Они все были связаны своего рода обетом. Мы с Ла Гордой не могли припомнить, в чем именно состояла эта связь. Висенте не был индейцем. В молодости он был фармацевтом. Он был ученым группы и настоящим врачом, который поддерживал их всех всегда здоровыми. Я был уверен, что он знает о растениях больше, чем кто-либо из ныне живущих людей. Мы с Ла Гордой вспомнили, что именно Висенте научил всех нас, включая дона Хуана, пользоваться лекарственными растениями. Он особенно интересовался Нестором, и мы считали, что Нестор будет похож на него.

— Воспоминание о Висенте заставляет меня заботиться о самой себе, — сказала Ла Горда. — Это наводит меня на мысль, какой непереносимой женщиной я была. Самое худшее, что может произойти с женщиной — это родить детей, получить дыры в своем теле и тем не менее вести себя как маленькая девочка. В этом и была моя проблема. Я хотела быть умной, но была пустышкой. И мне позволяли строить из себя дуру, помогали мне быть ишачьим хвостом.

— Кто помогал тебе, Ла Горда? — спросил я.

— Нагваль и Висенте, и все эти люди, бывшие в доме, когда я вела себя с тобой такой ослицей.

At that point la Gorda and I made a huge digression. [*digression — a turning aside from the main course or concern)] We remembered together that Vicente, Genaro, and Silvio Manuel were don Juan’s friends; his cohorts.

They were bound together by a vow of sorts. La Gorda and I could not remember what it was that had united them. Vicente was not an Indian. He had been a pharmacist as a young man. He was the scholar of the group, and the real healer who kept all of them healthy. He had a passion for botany. I was convinced beyond any doubt that he knew more about plants than any human being alive. La Gorda and I remembered that it was Vicente who had taught everyone, including don Juan, about medicinal plants. He took special interest in Nestor, and all of us thought that Nestor was going to be like him.

«Remembering Vicente makes me think about myself,» la Gorda said. «It makes me think what an unbearable woman I’ve been. The worst thing that can happen to a woman is to have children, to have holes in her body, and still act like a little girl. That was my problem. I wanted to be cute and I was empty. And they let me make a fool out of myself. They encouraged me to be a jackass.»

«Who are they, Gorda?» I asked.

«The Nagual and Vicente and all those people who were in Vicente’s house when I acted like such an ass with you.»

Мы с Ла Гордой вспомнили одновременно. Ей позволяли быть несносной только со мной. Больше никто не поддерживал ее чепухи, хотя она и пыталась отыграться на каждом.

— Висенте принимал меня, — сказала Ла Горда. — Он все время играл со мной. Я даже звала его дядей. Когда я попыталась назвать дядей Сильвио Мануэля, он чуть не сорвал у меня кожу с запястий своими клещеподобными руками.

Мы попытались сфокусировать наше внимание на Сильвио Мануэле, но не могли вспомнить, как он выглядел. Мы могли ощущать его присутствие в своих воспоминаниях, но в них он не был личностью, он был только ощущением.

Насколько это касалось сцены сновидения, мы помнили, что она была точной копией того, что действительно имело место в нашей жизни в определенное время и в определенном месте. Но мы никак не могли вспомнить, когда именно. Я, однако, знал, что принял заботу о Ла Горде как средство самовоспитания и подготовки к преодолению трудностей взаимодействия с людьми. Совершенно необходимо было воспитать в себе чувство легкости при столкновении с затруднительными социальными ситуациями, и здесь никто не мог быть лучшим тренером, чем Ла Горда. Проблески воспоминаний, появлявшиеся у меня по отношению к полной Ла Горде, проистекали именно из этих обстоятельств, так как я буквально последовал указаниям дона Хуана.

Ла Горда сказала, что ей не нравилось настроение сцены сновидения. Она бы предпочла просто следить за ней, но я втащил ее внутрь сцены, заставив ее переживать ее старые чувства, которые были ей отвратительны. Ее неудобство было так велико, что она намеренно потащила меня за руку, чтобы прервать наше участие в чем-то, столь неприятном для нее.

La Gorda and I had a realization in unison. They had allowed her to be unbearable only with me. No one else put up with her nonsense, although she tried it on everyone.

«Vicente did put up with me,» la Gorda said. «He played along with me. I even called him uncle. When I tried to call Silvio Manuel uncle he nearly ripped the skin off my armpits with his clawlike hands.»

We tried to focus our attention on Silvio Manuel but we could not remember what he looked like. We could feel his presence in our memories but he was not a person. He was only a feeling.

As far as the dreaming scene was concerned, we remembered that it had been a faithful replica of what really did occur in our lives at a certain place and time. It still was not possible for us to recall when. I knew, however, that I took care of la Gorda as a means of training myself for the hardship of interacting with people. It was imperative that I internalize a mood of ease in the face of difficult social situations, and no one could have been a better coach than la Gorda. The flashes of faint memories I had had of a fat Gorda stemmed from those circumstances; for I had followed don Juan’s orders to the letter.

La Gorda said that she had not liked the mood of the dreaming scene. She would have preferred just to watch it, but I pulled her in to feel her old feelings which were abhorrent to her. Her discomfort was so acute that she deliberately squeezed my arm to force me to end our participation in something so odious to her.

На следующий день мы договорились о времени нашего следующего сеанса совместного сновидения. Она начала его из своей спальни, а я — из своего кабинета, но ничего не произошло. Мы выдохлись уже от попытки войти в сновидение. Целыми днями после этого мы пытались достичь эффективности нашего первого опыта. С каждой неудачей мы становились все ожесточеннее и упрямее.

Перед лицом наших неудач я решил, что нам следует на некоторое время отказаться от совместного сновидения и проанализировать его концепции и процедуры, подробнее рассмотреть сам процесс сновидения.

Ла Горда поначалу не согласилась со мной. Для нее идея того, что необходим обзор всего, что мы знаем о сновидении, была как бы еще одним способом сложить руки и сдаться. Она предпочитала продолжать попытки, даже если мы не добиваемся успеха. Я настаивал, и она в конце концов приняла мою точку зрения просто из чувства растерянности.

Однажды вечером мы сели и так подробно, как только могли, стали обсуждать все, что мы знали о сновидениях. Вскоре выяснилось, что здесь есть несколько ключевых тем, которым дон Хуан придавал особое значение.

Прежде всего, это сам акт сновидения. Он, видимо, начинается как совершенно особое состояние осознавания, к которому приходишь, фокусируя остаток сознания, который еще имеешь во сне, на отдельных чертах или элементах сна.

Этот остаток сознания, который дон Хуан называл «вторым вниманием», вводился в действие или запрягался в работу при помощи упражнения «неделания». Мы считали, что существенной помощью сновидению было состояние умственного покоя, которое дон Хуан называл «остановкой внутреннего диалога» или «неделанием разговора с самим собой».

Чтобы научить меня выполнению этого, он обычно заставлял меня усиливать периферическое зрение. Этот метод был эффективен сразу в двух планах. Он позволил мне остановить свой внутренний диалог и он тренировал мое внимание. Заставляя меня концентрировать внимание на периферии поля зрения, дон Хуан усиливал мою способность сосредоточиваться в течение длительного времени на одной единственной деятельности.

The next day we arranged a time for another session of dreaming together. She started from her bedroom and I from my study, but nothing happened. We became exhausted merely trying to enter into dreaming. For weeks after that we tried to achieve again the effectiveness of our first performance, but without any success. With every failure we became more desperate and greedy.

In the face of our impasse, I decided that we should postpone our dreaming together for the time being and take a closer look at the process of dreaming and analyze its concepts and procedures.

La Gorda did not agree with me at first. For her, the idea of reviewing what we knew about dreaming was another way of succumbing to despair and greed. She preferred to keep on trying even if we did not succeed. I persisted and she finally accepted my point of view out of the sheer sense of being lost.

One night we sat down and, as casually as we could, we began to discuss what we knew about dreaming. It quickly became obvious that there were some core topics which don Juan had given special emphasis.

First was the act itself. It seemed to begin as a unique state of awareness arrived at by focusing the residue of consciousness, which one still has when asleep, on the elements, or the features of one’s dreams.

The residue of consciousness, which don Juan called the second attention, was brought into action, or was harnessed, through exercises of not-doing. We thought that the essential aid to dreaming was a state of mental quietness which don Juan had called «stopping the internal dialogue» or the «not doing of talking to oneself»

To teach me how to master it, he used to make me walk for miles with my eyes held fixed and out of focus at a level just above the horizon so as to emphasize the peripheral view. His method was effective on two counts. It allowed me to stop my internal dialogue after years of trying, and it trained my attention. By forcing me to concentrate on the peripheral view, don Juan reinforced my capacity to concentrate for long periods of time on one single activity.

Позднее, когда я добился успеха в концентрировании внимания, я мог часами заниматься какой-нибудь нудной работой, не отвлекаясь, на что ранее не был способен. Дон Хуан говорил мне, что наилучший способ войти в сновидение — концентрировать внимание на кончике грудины, на верхней части живота.

Он сказал, что энергия, нужная для сновидения, исходит из этой точки. Та же энергия, которая нужна, чтобы перемещаться в сновидениях, исходит из области, расположенной на 2-5 см ниже пупка. Он называл эту энергию «волей», или силой собирать воедино и выбирать.

У женщин как внимание, так и энергия для сновидения исходят из матки.

— Сновидение женщины должно исходить из матки, потому что это ее центр, — заметила Ла Горда. — Мне для того, чтобы начать сновидение или прекратить его, нужно всего лишь сконцентрировать внимание на моей матке. Я научилась чувствовать ее внутреннюю поверхность. Я вижу красноватое сияние и тут же выхожу.

— Сколько времени тебе требуется, чтобы увидеть его?

— Несколько секунд. В то же мгновение, когда мое внимание сосредотачивается на матке, я уже в сновидении, — продолжала она. — Я обычно никогда не имею с этим проблем. У женщин всегда так. Самое трудное для нас — понять, как начать. Мне потребовалось два года, чтобы прервать внутренний диалог и сконцентрироваться на матке. Может, поэтому женщина всегда и нуждается в ком-либо, кто направлял бы ее.

Нагваль клал мне на живот холодные мокрые речные камни, чтобы я почувствовала эту точку, или просто какой-нибудь грузик. У меня было свинцовое грузило, которое он дал мне. Он заставлял меня закрывать глаза и концентрировать внимание на той точке, где находился груз. Каждый раз я засыпала. Но это его не заботило.

Фактически не имеет значения, что делаешь, до тех пор, пока внимание сконцентрировано на матке. В конце концов я научилась концентрироваться на этой точке без всякого грузика.

Later on, when I had succeeded in controlling my attention and could work for hours at a chore without distraction — a thing I had never before been able to do — he told me that the best way to enter into dreaming was to concentrate on the area just at the tip of the sternum; at the top of the belly. He said that the attention needed for dreaming stems from that area.

The energy needed in order to move and to seek in dreaming stems from the area an inch or two below the belly button. He called that energy the will, or the power to select; to assemble.

In a woman both the attention and the energy for dreaming originate from the womb.

«A woman’s dreaming has to come from her womb because that’s her center,» la Gorda said. «In order for me to start dreaming or to stop it, all I have to do is place my attention on my womb. I’ve learned to feel the inside of it. I see a reddish glow for an instant and then I’m off.»

«How long does it take you to get to see that reddish glow?» I asked.

«A few seconds. The moment my attention is on my womb I’m already into dreaming» she continued. «I never toil; not ever. Women are like that. The most difficult part for a woman is to learn how to begin. It took me a couple of years to stop my internal dialogue by concentrating my attention on my womb. Perhaps that’s why a woman always needs someone else to prod her.

«The Nagual Juan Matus used to put cold, wet river pebbles on my belly to get me to feel that area. Or he would place a weight on it. I had a chunk of lead that he got for me. He would make me close my eyes and focus my attention on the spot where the weight was. I used to fall asleep every time. But that didn’t bother him.

It doesn’t really matter what one does as long as the attention is on the womb. Finally I learned to concentrate on that spot without anything being placed on it.

Однажды я самостоятельно вошла в сновидение. Я чувствовала свой живот в том месте, куда Нагваль так часто клал грузик, когда внезапно заснула, как и обычно, но только при этом что-то толкнуло меня в матку. Я увидела красноватое сияние, а затем совершенно изумительный сон. Но как только я попыталась пересказать его Нагвалю, я поняла, что это не был обычный сон Я не смогла объяснить ему, что это был за сон, просто я чувствовала себя очень сильной и счастливой. Он сказал, что это было сновидение.

С тех пор он никогда не клал на меня грузик. Он позволял мне заниматься сновидением, не вмешиваясь. Время от времени он просил меня рассказать ему об этом и давал указания. Вот так должно осуществляться обучение сновидению.

Ла Горда сказала, что, по словам дона Хуана, облегчить сновидение могло все, что угодно, в качестве «неделания», при условии, что внимание будет удерживался фиксированным. Например, он заставлял ее и других учеников пристально смотреть на камни и листья, и поддержал Паблито, когда тот захотел сконструировать свое собственное устройство для «неделания».

Паблито начал с неделания ходьбы задом наперед. Он двигался, бросая короткие взгляды через плечо, чтобы видеть тропу и избегать, препятствий на ней. Я подал ему идею использовать зеркальце заднего обзора, а он развил ее в целую конструкцию из деревянного шлема с придатками, на которых примерно в 15 см от его лица и на 5 см ниже уровня его глаз были укреплены два маленьких зеркальца. Эти зеркальца не мешали ему смотреть вперед, а благодаря боковому углу, под которым они были установлены, они охватывали все пространство позади него. Паблито хвастал, что имеет полный круговой обзор. При помощи этой конструкции Паблито мог идти задом наперед на любое расстояние и в течение какого угодно времени.

 I went into dreaming one day all by myself. I was feeling my belly, at the spot where the Nagual had placed the weight so many times, when all of a sudden I fell asleep as usual, except that something pulled me right into my womb. I saw the reddish glow and I then had a most beautiful dream. But as soon as I tried to tell it to the Nagual, I knew that it had not been an ordinary dream. There was no way of telling him what the dream was. I had just felt very happy and strong. He said it had been dreaming.

«From then on he never put a weight on me. He let me do dreaming without interfering. He asked me from time to time to tell him about it. Then he would give me pointers. That’s the way the instruction in dreaming should be conducted.»

La Gorda said that don Juan told her that anything may suffice as a not-doing to help dreaming, providing that it forces the attention to remain fixed. For instance, he made her and all the other apprentices gaze at leaves and rocks, and encouraged Pablito to construct his own not-doing device.

Pablito started off with the not-doing of walking backwards. He would move by taking short glances to his sides in order to direct his path and to avoid obstacles on the way. I gave him the idea of using a rear view mirror and he expanded it into the construction of a wooden helmet with an attachment that held two small mirrors, about six inches away from his face and two inches below his eye level. The two mirrors did not interfere with his frontal view, and due to the lateral angle at which they were set, they covered the whole range behind him. Pablito boasted that he had a 360-degree peripheral view of the world. Aided by this artifact, Pablito could walk backwards for any distance, or any length of time.

Поза, которую нужно принимать для сновидения, тоже была очень важной темой.

— Не знаю, почему Нагваль не говорил мне с самого начала, — сказала Ла Горда, — что лучшей позой, которая нужна для женщины, чтобы начать сновидение, будет сесть со скрещенными ногами, а затем дать телу упасть, как оно и сделает, если сосредоточить внимание на сновидении. Нагваль сказал мне об этом, наверное, через год после того, как я начала. Теперь я секунду сижу в таком положении, затем ощущаю свою матку, и вот я уже в сновидении.

В самом начале, так же, как и Ла Горда, я входил в сновидение, лежа на спине, пока однажды дон Хуан не сказал мне, что я добьюсь лучших результатов, если буду сидеть на тонкой мягкой циновке, сложив ступни ног одна к другой и положив бедра так, чтобы они касались циновки. Он указал, что поскольку у меня гибкие тазобедренные суставы, то я должен развить их полностью, ставя перед собой задачу, чтобы мои бедра полностью прилегали к циновке. Он добавил, что если я буду входить в сновидение в таком сидячем положении, то мое тело не соскользнет и не упадет в сторону, а туловище наклонится вперед и я лягу лбом на ступни.

Еще одной очень важной темой было время, в которое следует проводить сновидение. Дон Хуан говорил нам, что наиболее благоприятны для этого поздний вечер и раннее утро. Причина, по которой он предпочитал именно эти часы, крылась в том, что он называл практическим применением знания магов.

Он сказал, что поскольку заниматься сновидением приходится в окружении людей, следует выбирать наилучшие условия для уединения и отсутствия вмешательства. Вмешательством, которое он имел в виду, было не физическое присутствие людей, а их внимание.

По словам дона Хуана, бессмысленно уходить из мира и прятаться, потому что даже если человек совсем один в уединенном и пустынном месте, вмешательство людей превалирует, потому что невозможно отключить их первое внимание. В зависимости от местности, в часы, когда большинство людей спит, возможно отвести часть этой фиксации на короткий отрезок времени. Именно в эти часы первое внимание окружающих спит.

The position one assumes to do dreaming was also a very important topic.

«I don’t know why the Nagual didn’t tell me from the very beginning,» la Gorda said, «that the best position for a woman to start from is to sit with her legs crossed and then let the body fall, as it may do once the attention is on dreaming. The Nagual told me about this perhaps a year after I had begun. Now I sit in that position for a moment, I feel my womb, and right away I’m dreaming.»

In the beginning, just like la Gorda, I had done it while lying on my back, until one day when don Juan told me that for the best results I should sit up on a soft, thin mat, with the soles of my feet placed together and my thighs touching the mat. He pointed out that, since I had elastic hip joints, I should exercise them to the fullest, aiming at having my thighs completely flat against the mat. He added that if I were to enter into dreaming in that sitting position, my body would not slide or fall to either side, but my trunk would bend forward and my forehead would rest on my feet.

Another topic of great significance was the time to do dreaming. Don Juan had told us that the late night or early morning hours were by far the best. His reason for favoring those hours was what he called a practical application of the sorcerers» knowledge.

He said that since one has to do dreaming within a social milieu, [*milieu — the environmental condition] one has to seek the best possible conditions of solitude and lack of interference. The interference he was referring to had to do with the attention of people, and not their physical presence.

For don Juan it was meaningless to retreat from the world and hide, for even if one were alone in an isolated, deserted place, the interference of our fellow men is prevalent because the fixation of their first attention cannot be shut off. Only locally, at the hours when most people are asleep, can one avert part of that fixation for a short period of time. It is at those times that the first attention of those around us is dormant.

Это привело его к описанию второго внимания. Дон Хуан объяснял нам, что внимание, необходимое в начале сновидения, должно быть насильственно остановлено на определенной детали сна. Таким путем обездвиживания внимания обычный сон можно превратить в сновидение.

Далее он объяснил, что в сновидении приходится пользоваться теми же механизмами внимания, что и в повседневной жизни. Наше первое внимание приучено с большой силой концентрироваться на деталях мира для того, чтобы превратить аморфную и хаотическую сферу восприятия в упорядоченный мир осознания.

Дон Хуан сказал нам также, что второе внимание выполняло функции приманки, притягивающей шансы. Чем больше им пользуются, тем выше вероятность достичь желаемого результата. Но это была также и функция внимания вообще, функция, принимаемая настолько как само собой разумеющееся в обычной жизни, что ее перестали замечать. Если мы сталкиваемся с удачей, мы говорим о ней как о случае или совпадении, а не в том смысле, что второе внимание указало нам на событие.

Обсуждение второго внимания подготовило почву для второй ключевой темы — тела сновидения. В целях руководства Ла Гордой дон Хуан поставил перед ней задачу — постепенно и неуклонно мобилизовать свое второе внимание на компоненты ощущения полета в сновидении.

— Как ты научилась летать в сновидении? — спросил и ее. — Тебя кто-нибудь учил?

— Нагваль Хуан Матус учил меня здесь, в этом мире, — ответила она. — И в сновидении кто-то, кого я никогда не могла увидеть, учил меня. Это был только голос, говорящий мне, что я должна делать. Затем у меня ушли годы на то, чтобы научиться переходить из обычного тела, которое можно потрогать, в тело сновидения.

This led to his description of the second attention. Don Juan explained to us that the attention one needs in the beginning of dreaming has to be forcibly made to stay on any given item in a dream. Only through immobilizing our attention can one turn an ordinary dream into dreaming.

He explained, furthermore, that in dreaming one has to use the same mechanisms of attention as in everyday life; that our first attention had been taught to focus on the items of the world with great force in order to turn the amorphous [*amorphous — having no definite form or distinct shape] and chaotic realm of perception into the orderly world of awareness.

Don Juan also told us that the second attention served the function of a beckoner; a caller of chances. The more it is exercised, the greater the possibility of getting the desired result. But that was also the function of attention in general; a function so taken for granted in our daily life that it has become unnoticeable. If we encounter a fortuitous [*fortuitous — occurring by happy chance] occurrence, we talk about it in terms of accident or coincidence, rather than in terms of our attention having beckoned the event.

Don Juan’s discussion of the second attention prepared the ground for another key topic; the dreaming body. As a means of guiding la Gorda to it, don Juan gave her the task of immobilizing her second attention as steadily as she could on the components of the feeling of flying in dreaming.

«How did you learn to fly in dreaming?» I asked her. «Did someone teach you?»

«The Nagual Juan Matus taught me on this earth,» she replied. «And in dreaming, someone I could never see taught me. It was only a voice telling me what to do. The Nagual gave me the task of learning to fly in dreaming, and the voice taught me how to do it. Then it took me years to teach myself to shift from my regular body, the one you can touch, to my dreaming body.»

— Ты должна мне это объяснить, Ла Горда, — сказал я.

— Ты учился входить в свое тело сновидения, когда видел в сновидении, что выходишь из своего тела. Но, насколько я могу судить, Нагваль не дал тебе никакой специальной задачи, поэтому ты отправляешься по любой из дорожек, по какой только можешь.

Передо мной же стояла задача использовать свое тело сновидения. Такую же задачу имели и сестрички. Дон Хуан сказал, что как только выучиваешься сновидению, любой сон, который ты можешь запомнить, уже не является сном. Это сновидение. В моем сне я однажды видела себя летающей, подобно воздушному змею. Я рассказала об этом Нагвалю, так как мне понравилось ощущение парения. Он воспринял все это очень серьезно и превратил в задачу.

Тогда я стала стараться летать в сновидении. Но я не могла его настроить. Чем больше я старалась воздействовать на свое тело сновидения, тем труднее это становилось. В конце концов Нагваль сказал, чтобы я перестала пытаться и позволила ему прийти самому. Мало-помалу я научилась летать в сновидениях. Именно тогда какой-то голос начал говорить мне, что надо делать. Это был женский голос, как я всегда чувствовала.

Когда я научилась летать в совершенстве, Нагваль сказал, что каждое движение полета, которому я научилась в сновидении, я должна повторить наяву. У тебя была такая же возможность, когда саблезубый тигр учил тебя дышать. Но ты никогда не превращался в тигра в сновидении, поэтому не мог правильно сделать это в состоянии бодрствования.

Ну, а я научилась летать в сновидении. Сдвигая свое внимание в тело сновидения, я могла летать как воздушный змей и тогда, когда бодрствовала. Однажды я показала тебе, как я летаю, так как хотела, чтобы ты увидел, как я научилась пользоваться сновидением. Но ты не знал, что происходит.

«You have to explain this to me, Gorda» I said.

«You were learning to get to your dreaming body when you dreamed that you got out of your body,» she continued. «But, the way I see it, the Nagual did not give you any specific task, so you went any old way you could.

«I, on the other hand, was given the task of using my dreaming body. The little sisters had the same task. In my case, I once had a dream where I flew like a kite. I told the Nagual about it because I had liked the feeling of gliding. He took it very seriously and turned it into a task. He said that as soon as one learns to do dreaming, any dream that one can remember is no longer a dream. It’s dreaming.

«I began then to seek flying in dreaming. But I couldn’t set it up. The more I tried to influence my dreaming, the more difficult it got. The Nagual finally told me to stop trying and let it come of its own accord. Little by little I started to fly in dreaming. That was when some voice began to tell me what to do. I’ve always felt it was a woman’s voice.

«When I had learned to fly perfectly, the Nagual told me that every movement of flying which I did in dreaming I had to repeat while I was awake. You had the same chance when the saber-toothed tiger was showing you how to breathe. But you never changed into a tiger in dreaming, so you couldn’t properly try to do it while you were awake.

«But I did learn to fly in dreaming. By shifting my attention to my dreaming body, I could fly like a kite while I was awake. I showed you my flying once because I wanted you to see that I had learned to use my dreaming body, but you didn’t know what was going on.»

Она имела в виду тот случай, когда она перепугала меня своим невообразимым имитированием реального колыхания в воздухе, подобно воздушному змею. Событие это настолько далеко выходило за рамки моего понимания, что я едва мог начать его обдумывать хоть сколько-нибудь логично. Как всегда, когда я сталкивался с такими вещами, я относил их к аморфной категории «ощущения в условиях стресса». Я придерживался мнения, что в условиях сильного стресса восприятие органов чувств очень сильно искажается. Мое объяснение ничего не объясняло, но, казалось, удерживало рассудок в умиротворенном состоянии.

Я сказал Ла Горде, что туг должно быть еще и многое другое, помимо простого повторения летательных движений — в том, что она называла своим переходом в тело сновидения.

Прежде, чем ответить, она немного подумала.

— Я полагаю, Нагваль тебе тоже говорил, — сказала она, — что единственное, на самом деле имеющее значение в таком переходе, — это закрепление второго внимания. Нагваль говорил тебе, что именно внимание создает мир. Он был, конечно, абсолютно прав. У него были причины так говорить. Он был мастером внимания.

Я думаю, он сознательно ставил передо мной задачу самой понять, что все, что требуется мне, чтобы переместиться в тело сновидения, это сфокусировать свое внимание на акте полета. Здесь важно прежде всего накапливать внимание в сновидении, чтобы наблюдать за всем, что делаешь во время полета. Это единственный способ культивировать второе внимание. Как только оно окрепло, стоило лишь чуть-чуть сфокусировать его на деталях, и ощущение полета усиливало чувство реальности, пока для меня не стало обычным сновидеть, что я парю в воздухе.

She was referring to a time she had scared me with the incomprehensible act of actually bobbing up and down in the air like a kite. The event was so farfetched for me that I could not begin to understand it in any logical way. As usual when things of that nature confronted me, I would lump them into an amorphous category of «perceptions under conditions of severe stress.» I had argued that in cases of severe stress, perception could be greatly distorted by the senses. My explanation did not explain anything, but seemed to keep my reason pacified.

I told la Gorda that there must have been more to what she had called her shift into her dreaming body than merely repeating the action of flying.

She thought for a while before answering.

«I think the Nagual must have told you, too,» she said, «that the only thing that really counts in making that shift is anchoring the second attention. The Nagual said that attention is what makes the world. He was of course absolutely right. He had reasons to say that. He was the master of attention.

I suppose he left it up to me to find out that all I needed to shift into my dreaming body was to focus my attention on flying. What was important was to store attention in dreaming; to observe everything I did in flying. That was the only way of grooming my second attention. Once it was solid, just to focus it lightly on the details and feeling of flying brought more dreaming of flying until it was routine for me to dream I was soaring through the air.

Таким образом, в деле полета мое второе внимание было обострено. Когда Нагваль поставил передо мной задачу перемещаться в тело сновидения, он имел в виду, чтобы я включила свое второе внимание, бодрствуя. Так я это понимаю.

Первое внимание, внимание, создающее мир, никогда нельзя преодолеть полностью. Оно лишь на мгновение может быть выключено или замещено вторым вниманием, при условии, что тело уже накопило его в достаточном количестве. Искусство сновидения является естественным путем накопления второго внимания. Поэтому можно сказать, что для перемещения в тело второго внимания в бодрствующем состоянии надо следовать практике сновидения, пока у тебя из ушей дым не пойдет.

— Можешь ли ты в любое время, когда захочешь, попадать в свое тело сновидения? — спросил я.

— Нет, это не так просто, — ответила она. — Я научилась повторять движения и ощущение полета в бодрствующем состоянии, но тем не менее я не могу летать, когда пожелаю. Для моего тела сновидения всегда существует барьер. Иногда я чувствую, что барьер снят. В это время мое тело свободно, и я могу летать, как если бы я была в сновидении.

Я сказал Ла Горде, что в моем случае дон Хуан поставил передо мной три задачи для тренировки второго внимания.

Первая состояла в том, что я находил в сновидении свои руки.

Затем он рекомендовал мне выбрать место и сфокусировать внимание на нем, а затем продолжать делать сновидение и посмотреть, смогу ли я в действительности туда попасть. Он предложил, чтобы я посещал в таком месте кого-нибудь, кого я знаю, предпочтительно женщину, преследуя две цели. Во-первых, зафиксировать малейшие изменения, которые могут действительно указать на то, что я был там в сновидении; во-вторых, найти какую-нибудь малозаметную деталь, которая окажется как раз тем, на что настраивается мое второе внимание.

«In the matter of flying, then, my second attention was keen. When the Nagual gave me the task of shifting to my dreaming body he meant for me to turn on my second attention while I was awake. This is the way I understand it.

«The first attention, the attention that makes the world, can never be completely overcome. It can only be turned off for a moment and replaced with the second attention — providing that the body has stored enough of the second attention. Dreaming is naturally a way of storing the second attention. So, I would say that in order to shift into your dreaming body when awake you have to practice dreaming until it comes out your ears.»

«Can you get to your dreaming body any time you want?» I asked.

«No. It’s not that easy,» she replied. «I’ve learned to repeat the movements and feelings of flying while I’m awake, and yet I can’t fly every time I want to. There is always a barrier to my dreaming body. Sometimes I feel that the barrier is down. My body is free at those times and I can fly as if I were dreaming.»

I told la Gorda that in my case don Juan gave me three tasks to train my second attention.

The first was to find my hands in dreaming.

Next he recommended that I should choose a locale, focus my attention on it, and then do daytime dreaming and find out if I could really go there. He suggested that I should place someone I knew at the site, preferably a woman, in order to do two things; first to check subtle changes that might indicate that I was there in dreaming, and second, to isolate unobtrusive detail, which would be precisely what my second attention would zero in on.

Наиболее серьезной проблемой, с которой встретится в этом аспекте сновидящий, является неуклонная фиксация второго внимания на такой детали, всегда остающейся незамеченной вниманием повседневным, создавая тем самым почти непреодолимое препятствие для оценки. То, что ищешь в сновидении, оказывается совсем не тем, чему уделяешь внимание в повседневной жизни.

По словам дона Хуана, только в период обучения необходимо прилагать усилия к тому, чтобы сделать второе внимание неподвижным. После этого приходится выдерживать почти непреодолимое давление второго внимания и лишь мельком бросать взгляды на окружающее. В сновидении следует удовлетворяться самыми краткими видениями всего, так как если на чем-нибудь сфокусируешься, мгновенно теряешь контроль.

Последней обобщенной задачей, которую он передо мной поставил, был выход из тела. Я частично преуспел в этом, и все время считал это своим единственным реальным достижением в сновидении. Дон Хуан исчез прежде, чем я усовершенствовал ощущение в сновидении, что я могу свободно обращаться с миром повседневных вещей, находясь тем временем в сновидении. Его уход прервал то, что, по моему мнению, должно было быть неизбежным проникновением сновидения в мир повседневной жизни.

The most serious problem the dreamer has in this respect is the unbending fixation of the second attention on detail that would be thoroughly undetected by the attention of everyday life, creating in this manner a nearly insurmountable obstacle to validation. What one seeks in dreaming is not what one would pay attention to in everyday life.

Don Juan said that one strives to immobilize the second attention only in the learning period. After that, one has to fight the almost invincible pull of the second attention and give only cursory glances at everything. In dreaming one has to be satisfied with the briefest possible views of everything. As soon as one focuses on anything, one loses control.

The last generalized task he gave me was to get out of my body. I had partially succeeded, and all along I had considered it my only real accomplishment in dreaming. Don Juan left before I had perfected the feeling in dreaming that I could handle the world of ordinary affairs while I was dreaming. His departure interrupted what I thought was going to be an unavoidable overlapping of my dreaming time into my world of everyday life.

Для того, чтобы объяснить контроль второго внимания, дон Хуан ввел идею поли. Он сказал, что воля может быть представлена в виде максимального контроля свечения тела как энергетического поля, или о ней можно говорить как об уровне профессионализма, или как о таком состоянии бытия, которое внезапно входит в повседневную жизнь воина в определенное время.

Она ощущается как сила, излучаемая из средней части тела вслед за моментом абсолютной тишины, или сильного ужаса, или глубокой печали, потому что счастье слишком опустошает и не дает воину концентрации, требуемой, чтобы использовать свечение тела и обратить его в молчание.

— Нагваль говорил мне, что печаль человеческого существа настолько же могущественна, как и испуг, — сказала Ла Горда. — Печаль заставляет воина лить кровавые слезы. И то, и другое может привести к моменту молчания. Или же молчание приходит само по себе из-за того, что воин стремится к нему в течение всей своей жизни.

— Ты сама когда-нибудь испытывала такой момент молчания?

— Испытывала, конечно. Но я не могу припомнить теперь, на что это похоже, — сказала она. — Мы с тобой оба испытывали его, но никто из нас ничего не может об этом вспомнить. Нагваль говорил, что это момент отвлечения сознания, еще более тихий, чем момент выключения внутреннего диалога. Это отключение сознания, эта тишина дают возможность подняться намерению, направить второе внимание, управлять им, заставлять его делать то или другое.

Именно потому он называется волей. Нагваль говорил, что они взаимосвязаны. Он говорил мне все это, когда я пыталась научиться летать в сновидении. Намерение летать производит результат полета.

To elucidate [*elucidate — make clear; free from confusion or ambiguity] the control of the second attention, don Juan presented the idea of will. He said that will can be described as the maximum control of the luminosity of the body as a field of energy; or it can be described as a level of proficiency, or a state of being that comes abruptly into the daily life of a warrior at any given time.

It is experienced as a force that radiates out of the middle part of the body following a moment of the most absolute silence, or a moment of sheer terror, or profound sadness; but not after a moment of happiness, because happiness is too disruptive to afford the warrior the concentration needed to use the luminosity of the body and turn it into silence.

«The Nagual told me that for a human being, sadness is as powerful as terror,» la Gorda said. «Sadness makes a warrior shed tears of blood. Both can bring the moment of silence. Or the silence comes of itself, because the warrior tries for it throughout his life.»

«Have you ever felt that moment of silence yourself?» I asked.

«I have, by all means, but I can’t remember what it is like,» she said. «You and I have both felt it before and neither of us can remember anything about it. The Nagual said that it is a moment of blackness; a moment still more silent than the moment of shutting off the internal dialogue. That blackness, that silence, gives rise to the intent to direct the second attention; to command it; to make it do things.

«This is why it’s called will. The intent and the effect are will. The Nagual said that they are tied together. He told me all this when I was trying to learn flying in dreaming. The intent of flying produces the effect of flying.»

Я сообщил ей, что уже отбросил всякую надежду на возможность когда-либо испытать волю.

— Ты ее испытаешь, — сказала Ла Горда. — Беда в том, что мы не обладаем достаточно острым умом, чтобы знать, что же с нами происходит. Мы не ощущаем своей воли, потому что думаем, будто она должна быть чем-то таким, о чем мы сможем знать наверняка, например — злостью. Воля очень тиха, незаметна. Воля принадлежит другому «я».

— Какому другому «я»? — спросил я.

— Ты знаешь, о чем я говорю, резко сказала она. — Мы находимся в нашем другом «я», когда совершаем сновидение. К настоящему времени мы уже входили в наше другое «я» бесчисленное количество раз, но мы еще не являемся цельными.

Последовала затяжная пауза. Я признался себе, что она права, утверждая, что мы не цельные. Я понимал это в том смысле, что мы были только учениками неисчерпаемого искусства. Но затем мне пришло на ум, что, возможно, она имела в виду что-то другое. Это не была рационально обоснованная мысль. Сначала я ощутил нечто вроде щекотки в солнечном сплетении, а потом возникла готовая мысль, что она, вероятно, говорит о чем-то совсем другом. Затем я таким же образом ощутил ответ. Он пришел ко мне готовым, своего рода отливкой. Я ощутил его целиком сначала кончиком своей грудины, а затем в уме. Проблема состояла в том, что я не мог распутать то, что знал, чтобы выразить его в словах.

I told her that I had nearly written off the possibility of ever experiencing will.

«You’ll experience it,» la Gorda said. «The trouble is that you and I are not keen enough to know what’s happening to us. We don’t feel our will because we think that it should be something we know for sure that we are doing or feeling, like getting angry, for instance. Will is very quiet, unnoticeable. Will belongs to the other self.»

«What other self, Gorda?» I asked.

«You know what I’m talking about,» she replied briskly. «We are in our other selves when we do dreaming. We have entered into our other selves countless times by now, but we are not complete yet.»

There was a long silence. I conceded to myself that she was right in saying that we were not complete yet. I understood that as meaning that we were merely apprentices of an inexhaustible art. But then the thought crossed my mind that perhaps she was referring to something else. It was not a rational thought. I felt first something like a prickling sensation in my solar plexus and then I had the thought that perhaps she was talking about something else. Next I felt the answer. It came to me in a block, a clump of sorts. I knew that all of it was there, first at the tip of my sternum and then in my mind. My problem was that I could not disentangle what I knew fast enough to verbalize it.

Ла Горда не прерывала моих размышлений ни дальнейшими комментариями, ни жестами. Она, казалось, была внутренне соединена со мной до такой степени, что нам не нужно было говорить словами.

Некоторое время мы еще поддерживали состояние общности друг с другом, а затем оно захлестнуло нас обоих. Постепенно мы успокоились. Наконец, я заговорил. Не то, чтобы у меня была потребность произнести то, что мы оба и так знали. Просто нужно было восстановить опору для нашей дискуссии. Я сказал ей, что знаю, в каком смысле мы не являемся цельными, но мне трудно перевести это свое знание в слова.

— Есть множество вещей, известных нам, — сказала она. — И все же мы не можем заставить их работать на себя, потому что не имеем представления, как их вытащить из себя на поверхность. Ты только начал ощущать это давление. Я ощущаю его уже несколько лет. Я знаю, и в то же время — не знаю. Я все время странствую по самой себе, и когда пытаюсь высказать то, что знаю, это звучит по-идиотски.

Я понял, что она имеет в виду. Понял на физическом уровне. Я знал что-то чрезвычайно практичное и очевидное о воле и о том, что Ла Горда называла другим «я», и в то же время я не мог произнести ни одного слова о том, что я знал, и не потому, что был скрытным или смущенным, а просто петому, что не знал, с чего начать или как организовать свое знание.

— Воля является настолько полным контролем второго внимания, что это называется другим «я», — сказала Ла Горда после длинной паузы. — Несмотря на все, что мы сделали, мы знаем лишь ничтожную частичку нашего другого «я». Нагваль предоставил нам самим завершить наше знание. В этом и состоит наша задача воспоминаний.

La Gorda did not interrupt my thought processes with further comments or gestures. She was perfectly quiet; waiting. She seemed to be internally connected to me to such a degree that there was no need for us to say anything.

We sustained the feeling of communality with each other for a moment longer and then it overwhelmed us both. La Gorda and I calmed down by degrees. I finally began to speak. Not that I needed to reiterate what we had felt and known in common, but just to reestablish our grounds for discussion I told her that I knew in what way we were incomplete, but that I could not put my knowledge into words.

«There are lots and lots of things we know,» she said. «And yet we can’t get them to work for us because we really don’t know how to bring them out of us. You’ve just begun to feel that pressure. I’ve had it for years. I know and yet I don’t know. Most of the time I trip over myself and sound like an imbecile when I try to say what I know.»

I understood what she meant and I understood her at a physical level. I knew something thoroughly practical and self-evident about will and what la Gorda had called the other self, and yet I could not utter a single word about what I knew; not because I was reticent or bashful, but because I did not know where to begin, or how to organize my knowledge.

«Will is such a complete control of the second attention that it is called the other self,» la Gorda said after a long pause. «In spite of all we’ve done, we know only a tiny bit of the other self. The Nagual left it up to us to complete our knowledge. That’s our task of remembering.»

Она хлопнула себя по лбу ладонями, как если бы ее внезапно осенило.

— Господи! Мы же вспоминаем другое «я», — воскликнула она почти на грани истерики. Затем она успокоилась и продолжала говорить приглушенным голосом. — Очевидно, мы уже были там, и единственный способ вспомнить — тот, которым мы пользуемся, когда выстреливаем наши тела сновидения во время совместного сновидения.

— Что ты имеешь в виду? Что это такое — выстреливание наших тел сновидения? — спросил я.

— Ты сам был свидетелем того, как Хенаро выстреливал свое тело сновидения, — сказала она. — Оно выскакивает, как медленная пуля. Оно фактически приклеивается и отклеивается от физического тела с громким треском.

Нагваль говорил мне, что у Хенаро тело сновидения могло делать большинство вещей, которые мы обычно можем делать. Он обычно приходил к тебе в таком виде, чтобы встряхнуть тебя. Я знаю теперь, чего добивались Нагваль и Хенаро. Они хотели, чтобы ты вспомнил, и с этой целью Хенаро совершал невероятные действия перед самыми твоими глазами, выстреливая свое тело сновидения. Однако все было напрасно.

— Но я совсем не знал, что он был в своем теле сновидения, — сказал я.

— Ты не знал, потому что не следил, — сказала она. — Хенаро пытался дать тебе знать, делая попытки выполнять то, чего тело сновидения выполнить не может. Например, есть, пить и т.д. Нагваль рассказывал мне, что Хенаро обычно подшучивал над тобой, говоря, что он пойдет в кусты и заставит горы трястись. — Почему тело сновидения не может делать этих вещей? — спросил я.

— Потому что оно не владеет намерением есть и пить, — ответила она.

She smacked her forehead with the palm of her hand, as if something had just come to her mind.

«Holy Jesus! We are remembering the other self!» she exclaimed, her voice almost bordering on hysteria. Then she calmed down and went on talking in a subdued tone. «Evidently we’ve already been there and the only way of remembering it is the way we’re doing it, by shooting off our dreaming bodies while dreaming together.»

«What do you mean, shooting off our dreaming bodies?» I asked.

«You yourself have witnessed when Genaro used to shoot off his dreaming body,» she said. «It pops off like a slow bullet. It actually glues and unglues itself from the physical body with a loud crack.

«The Nagual told me that Genaro’s dreaming body could do most of the things we normally do. He used to come to you that way in order to jolt you. I know now what the Nagual and Genaro were after. They wanted you to remember, and for that effect Genaro used to perform incredible feats in front of your very eyes by shooting off his dreaming body. But to no avail.»

«I never knew that he was in his dreaming body,» I said.

«You never knew because you weren’t watching,» she said. «Genaro tried to let you know by attempting to do things that the dreaming body cannot do, like eating, drinking, and so forth. The Nagual told me that Genaro used to joke with you that he was going to shit and make the mountains tremble.»

«Why can’t the dreaming body do those things?» I asked.

«Because the dreaming body cannot handle the intent of eating, or drinking,» she replied.

Что ты хочешь этим сказать?

— Великим достижением Хенаро было то, что в своем сновидении он обучился намерению тела, — объяснила она. — Он закончил то, что ты только начал делать. Он мог создавать в сновидении все свое тело настолько совершенным, насколько это вообще возможно.

Но у тела сновидения и у тела физического намерения различны. Например, тело сновидения может проходить сквозь стены, потому что оно знает намерения растворяться в воздухе. Физическое тело знает намерение еды и питья, но не исчезновения. Для физического тела Хенаро пройти сквозь стену было столь же невозможно, как для его тела сновидения поесть.

Ла Горда немного помолчала, как бы оценивая то, что она только что сама сказала. Я хотел немного подумать, прежде чем задавать ей вопросы.

— Хенаро довел до мастерства только намерения своего тела сновидения, — сказала она. — Сильвио Мануэль, с другой стороны, был абсолютным хозяином намерения. Теперь я знаю, что причина, по которой мы не можем припомнить его лицо, состоит в том, что он не был таким, как все остальные.

— Что тебя заставляет так говорить, Ла Горда? Она начала было пояснять, что имела в виду, но оказалась не в состоянии вразумительно выразить свои мысли. Внезапно она улыбнулась. Глаза ее засветились.

«What do you mean by that, Gordar» I asked.

«Genaro’s great accomplishment was that in his dreaming he learned the intent of the body,» she explained. «He finished what you had started to do. He could dream his whole body as perfectly as it could be.

«But the dreaming body has a different intent from the intent of the physical body. For instance, the dreaming body can go through a wall, because it knows the intent of disappearing into thin air. The physical body knows the intent of eating, but not the one of disappearing. For Genaro’s physical body to go through a wall would be as impossible as for his dreaming body to eat.»

La Gorda was silent for a while as if measuring what she had just said. I wanted to wait before asking her any questions.

«Genaro had mastered only the intent of the dreaming body» she said in a soft voice. «Silvio Manuel, on the other hand, was the ultimate master of intent, I know now that the reason we can’t remember his face is because he was not like everybody else.»

«What makes you say that, Gorda?» I asked.

She started to explain what she meant, but she was incapable of speaking coherently. Suddenly she smiled. Her eyes lit up.

— Поймала, — сказала она. — Нагваль говорил мне, что Сильвио Мануэль был мастером намерения, поэтому он постоянно находился в своем другом «я». Он был настоящим руководителем. Он стоял позади всего, что делал Нагваль. Фактически благодаря ему Нагваль стал заботиться о тебе.

Я испытывал большое физическое неудобство, слушая, как Ла Горда мне это говорит. У меня даже чуть не расстроился живот, и я предпринимал отчаянные усилия, чтобы Ла Горда этого не заметила. Я отдувался.

Она на секунду остановилась, а затем продолжала, как бы приняв решение не обращать внимания на мое состояние. Вместо этого она начала на меня кричать. По ее мнению, сейчас было самое время развеять наши огорчения. Напомнив мне о моих чувствах отстраненности после того, что произошло в Мехико, Ла Горда сказала, что горечь я чувствовал не потому, что она примкнула к другим ученикам, встав против меня, а потому, что приняла участие в срывании с меня маски.

Я объяснил ей, что эти чувства у меня уже прошли. Она была непреклонна и настаивала, что если я не встречусь с этими чувствами лицом к лицу, то они все равно вернутся ко мне снова, но только как-нибудь иначе, и что мои близкие отношения с Сильвио Мануэлем были причиной всего этого.

Я сам не мог поверить тем сменам настроения, через которые я прошел, услышав такое заявление. Я как бы стал сразу двумя людьми. Один — разъяренный, с пеной у рта. Другой — спокойный, наблюдающий. Последовал еще один спазм живота, и мне стало плохо. Однако этот спазм вызвала не тошнота, скорее это была неудержимая ярость.

Когда я, наконец, успокоился, я был раздражен своим поведением и переживал в связи с тем, что этот инцидент может случиться со мной вновь и в другое время.

«I’ve got it!» she exclaimed. «The Nagual told me that Silvio Manuel was the master of intent because he was permanently in his other self. He was the real chief. He was behind everything the Nagual did. In fact, he’s the one who made the Nagual take care of you.»

I experienced a great physical discomfort upon hearing la Gorda say that. I nearly became sick to my stomach and made extraordinary efforts to hide it from her. I turned my back to her and began to gag.

She stopped talking for an instant and then proceeded as if she had made up her mind not to acknowledge my state. Instead, she began to yell at me. She said that it was time that we air our grievances. She confronted me with my feelings of resentment after what happened in Mexico City. She added that my rancor was not because she had sided with the other apprentices against me, but because she had taken part in unmasking me.

I explained to her that all of those feelings had vanished from me. She was adamant. She maintained that unless I faced them they would come back to me in some way. She insisted that my affiliation with Silvio Manuel was at the crux of the matter.

I could not believe the changes of mood I went through upon hearing that statement. I became two people — one raving, foaming at the mouth — the other calm, observing. I had a final painful spasm in my stomach and got ill. But it was not a feeling of nausea that had caused the spasm. It was rather an uncontainable wrath.

When I finally calmed down I was embarrassed at my behavior, and worried that an incident of that nature might happen to me again at another time.

— Как только ты примешь свою истинную природу, — сказала Ла Горда равнодушным тоном, — ты освободишься от ярости.

Я хотел с ней поспорить, но видел тщетность всего этого. Кроме того, мой приступ ярости оставил меня совсем без энергии.

Я рассмеялся при мысли, что не буду знать, как поступить, если окажется, что она права. Затем мне пришла в голову мысль, что все возможно, если я умудрился забыть о женщине-нагваль. У меня было странное ощущение не то тепла, не то раздражения в горле, как если бы я поел горячей острой пищи. В теле я ощутил тревогу, как будто знал, что кто-то крадется у меня за спиной, и в тот же момент я узнал нечто такое, чего не знал мгновением раньше — Ла Горда была права, ответственным за меня был Сильвио Мануэль.

Ла Горда громко рассмеялась, когда я рассказал ей все это. Она ответила, что тоже вспомнила кое-что о Сильвио Мануэле.

— Я не помню его как личность, как я помню женщину-нагваль, — продолжала она, — но я помню, что говорил мне о нем Нагваль.

— Что же он тебе говорил? — Он говорил, что когда Сильвио Мануэль был на этой земле, он был такой, как Элихио. Он исчез однажды, не оставив следа, и вошел в другой мир. Он отсутствовал много лет, а затем однажды вернулся. Нагваль говорил, что Сильвио Мануэль не помнил, ни где был он сам, ни что он делал, но его тело изменилось. Он вернулся назад в этот мир, но он вернулся в своем другом «я».

— Что еще он говорил, Ла Горда? — спросил я.

— Я не могу больше вспомнить. Это похоже на взгляд сквозь туман.

«As soon as you accept your true nature, you’ll be free from rage,» la Gorda said in a nonchalant tone.

I wanted to argue with her, but I saw the futility of it. Besides, my attack of anger had drained me of energy. I laughed at the fact that I did not know what I would do if she were right.

The thought occurred to me then that if I could forget about the Nagual woman, anything was possible. I had a strange sensation of heat or irritation in my throat, as if I had eaten hot spicy food. I felt a jolt of bodily alarm, just as though I had seen someone sneaking behind my back, and I knew at that moment something I had had no idea I knew a moment before. La Gorda was right. Silvio Manuel had been in charge of me.

La Gorda laughed loudly when I told her that. She said that she had also remembered something about Silvio Manuel.

«I don’t remember him as a person, as I remember the Nagual woman,» she went on, «but I remember what the Nagual told me about him.»

«What did he tell you?» I asked.

«He said that while Silvio Manuel was on this earth he was like Eligio. He disappeared once without leaving a trace and went into the other world. He was gone for years. Then one day he returned. The Nagual said that Silvio Manuel did not remember where he’d been or what he’d done, but his body had been changed. He had come back to the world, but he had come back in his other self.»

«What else did he say, Gorda?» I asked.

«I can’t remember any more,» she replied. «It is as if I were looking through a fog.»

Я знал, что если мы сосредоточимся сильнее, то вспомним, кто же был Сильвио Мануэль. Я сообщил ей об этом. —

Нагваль говорил, что намерение присутствует всюду, — внезапно сказала она.

— Что это значит? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Ла Горда. — Я просто произношу то, что приходит ко мне в голову. Нагваль сказал также, что намерение создает мир.

Я знал, что уже слышал эти слова раньше. Я подумал что дон Хуан, должно быть, говорил мне это, но я просто забыл.

— Когда дон Хуан говорил тебе это? — спросил я.

— Не могу вспомнить. Но он говорил, что люди, а отсюда все живые существа, являются рабами намерения. Оно заставляет нас действовать в этом мире. Оно даже принуждает нас умирать.

Он сказал, что когда мы становимся воинами, намерение тем не менее превращается в нашего друга. Оно позволяет нам на секунду быть свободными, иногда даже приходит к нам, как если бы оно поджидало нас поблизости. Он говорил мне, что сам был только другом намерения. Сильвио же Мануэль был его хозяином.

Целые армады скрытых воспоминаний бились во мне, чтобы вырваться на поверхность. Я испытал на минуту ужасное замешательство, а затем что-то во мне внезапно сдалось. Я успокоился. Я больше не интересовался открытиями о Сильвио Мануэле.

I knew that if we pushed ourselves hard enough, we were going to find out right then who Silvio Manuel was. I told her so.

«The Nagual said that intent is present everywhere,» la Gorda said all of a sudden.

«What does that mean?» I asked.

«I don’t know,» she said. «I’m just voicing things that come to my mind. The Nagual also said that intent is what makes the world.»

I knew that I had heard those words before. I thought that don Juan must have also told me the same thing and I had forgotten it.

«When did don Juan tell you that?» I asked.

«I can’t remember when,» she said. «But he told me that people, and all other living creatures for that matter, are the slaves of intent. We are in its clutches. It makes us do whatever it wants. It makes us act in the world. It even makes us die.

«He said that when we become warriors, though, intent becomes our friend. It lets us be free for a moment. At times it even comes to us as if it had been waiting around for us. He told me that he himself was only a friend of intent-unlike Silvio Manuel, who was the master of it.»

There were barrages [*barrage — the rapid and continuous delivery of communication: the heavy fire of artillery to saturate an area rather than hit a specific target] of hidden memories in me that fought to get out. They seemed about to surface. I experienced a tremendous frustration for a moment and then something in me gave up. I became calm. I was no longer interested in finding out about Silvio Manuel.

Ла Горда интерпретировала мою смену настроения как признак того, что мы готовы лицом к лицу встретить свои воспоминания о Сильвио Мануэле.

— Нагваль всем нам показывал, что он может делать со своим намерением, — внезапно сказала она. — Он мог заставлять вещи появляться, призывая намерение.

Он говорил, что если я захочу летать, то должен буду вызвать намерение полета. Затем он показал мне, как он сам может призывать его, прыгнув в воздух и пролетев круг надо мной, как огромный воздушный змей. Или же он заставлял предметы появляться и исчезать в его руке. Он сказал, что знал намерение многих вещей и мог вызывать эти вещи, направляя намерение на них. Различие между ним и Сильвио Мануэлем состояло в том, что Сильвио Мануэль, будучи хозяином намерения, знал намерение всего.

Я заметил, что ее объяснение требует дальнейших уточнений. Она, казалось, изо всех сил пыталась организовать слова в своем уме.

— Я научилась только намерению летать, — сказала она, — повторяя все чувства, которые у меня были, когда летала в сновидении. Нагваль за свою жизнь научился намерению сотен вещей.

Но Сильвио Мануэль пришел к самому источнику. Он коснулся его. Ему не надо было учиться намерению чего бы то ни было. Он составлял с намерением единое целое. Проблема заключалась в том, что у него не осталось больше желаний, потому что намерение не имеет своих собственных желаний. Поэтому Сильвио Мануэль мог сделать все, чего бы Нагваль ни пожелал. Нагваль направлял намерение Сильвио Мануэля. Но поскольку Нагваль также не имел желаний, большую часть времени они вообще ничего не делали.

La Gorda interpreted my change of mood as a sign that we were not ready to face our memories of Silvio Manuel.

«The Nagual showed all of us what he could do with his intent,» she said abruptly. «He could make things appear by calling intent.

«He told me that if I wanted to fly, I had to summon the intent of flying. He showed me then how he himself could summon it, and jumped in the air and soared in a circle, like a huge kite. Or he would make things appear in his hand. He said that he knew the intent of many things and could call those things by intending them. The difference between him and Silvio Manuel was that Silvio Manuel, by being the master of intent, knew the intent of everything.»

I told her that her explanation needed more explaining. She seemed to struggle arranging words in her mind.

«I learned the intent of flying,» she said, «by repeating all the feelings I had while flying in dreaming. This was only one thing. The Nagual had learned in his life the intent of hundreds of things.

«But Silvio Manuel went to the source itself. He tapped it. He didn’t have to learn the intent of anything. He was one with intent. The problem was that he had no more desires because intent has no desire of its own, so he had to rely on the Nagual for volition. [*volition — the capability of conscious choice and intention] In other words, Silvio Manuel could do anything the Nagual wanted. The Nagual directed Silvio Manuel’s intent. But since the Nagual had no desires either, most of the time they didn’t do anything.»

Совместное сновидение

Глава 6. Потеря человеческой формы — Дар Орла  — Глава 8. Право- и левостороннее осознание

Книги Кастанеды Перейти на форум Задать вопрос

Ваше имя (обязательно)

Ваш e-mail (обязательно)

Тема

Сообщение