Глава 16. Человеческая матрица

Сразу после завтрака мы с доном Хуаном сели поговорить. Начал он без предисловий и заявил, что мы приблизились к концу объяснения искусства овладения осознанием. Он сказал, что мы самым подробным образом обсудили все истины об осознании, открытые древними видящими, и подчеркнул, что теперь мне известен порядок, в котором новые видящие их расположили. В последней части своего объяснения он детально описал две силы, помогающие точке сборки сдвинуться — толчок земли и накатывающуюся силу. Кроме того, он объяснил мне три метода, разработанные новыми видящими — сталкинг, намерение и сновидение — а также рассказал, как практика этих методов воздействует на поведение точки сборки.

— Теперь, — продолжил он, — чтобы объяснение искусства овладения осознанием можно было считать законченным, тебе осталось проделать лишь одно: самостоятельно преодолеть барьер восприятия. Ты должен сам, без чьей-либо помощи, сдвинуть свою точку сборки добиться настройки в другой большой полосе эманаций.

Right after lunch, don Juan and I sat down to talk. He started without any preamble. He announced that we had come to the end of his explanation. He said that he had discussed with me, in painstaking detail, all the truths about awareness that the old seers had discovered. He stressed that I now knew the order in which the new seers had arranged them. In the last sessions of his explanation, he said, he had given me a detailed account of the two forces that aid our assemblage points to move: the earth’s boost and the rolling force. He had also explained the three techniques worked out by the new seers?stalking, intent, and dreaming ?and their effects on the movement of the assemblage point.

«Now, the only thing left for you to do before the explanation of the mastery of awareness is completed,» he went on, «is to break the barrier of perception by yourself. You must move your assemblage point, unaided by anyone, and align another great band of emanations.

— Если ты не сможешь этого совершить, то все, о чем мы говорили и что делали, окажется пустой болтовней, просто словами. А слова ничего не стоят.

Он объяснил, что, когда точка сборки уходит из своего обычного положения и достигает определенной глубины, она проходит некий барьер, который на мгновение лишает ее способности настраивать эманации. Мы ощущаем это как мгновение пустоты восприятия. Древние видящие назвали это мгновение стеной тумана: в момент нарушения настройки эманаций появляется восприятие полосы тумана.

Дон Хуан сказал, что к решению задачи преодоления барьера восприятия можно подходить тремя способами. Можно рассматривать его как некий абстрактно преодолеваемый абстрактный барьер. Можно преодолевать его как бы прорывая всем телом некоторый экран из плотной бумаги. А можно увидеть его как стену тумана.

«Not to do this will turn everything you’ve learned and done with me into merely talk, just words. And words are fairly cheap.»

He explained that when the assemblage point is moving away from its customary position and reaches a certain depth, it breaks a barrier that momentarily disrupts its capacity to align emanations. We experience it as a moment of perceptual blankness. The old seers called that moment the wall of fog, because a bank of fog appears whenever the alignment of emanations falters.

He said that there were three ways of dealing with it. It could be taken abstractly as a barrier of perception; it could be felt as the act of piercing a tight paper screen with the entire body; or it could be seen as a wall of fog.

Разумеется, в течение моего ученичества дон Хуан много раз подводил меня к видению барьера восприятия. Поначалу мне нравился образ стены тумана. Дон Хуан предупредил меня, что древние видящие тоже предпочитали видеть барьер именно таким образом. Он объяснил, что так гораздо легче и удобнее, однако при этом существует опасность превращения вещей непостижимых в нечто мрачное и зловещее. Поэтому он советовал мне не вносить непостижимое в инвентарный список первого внимания, а оставить непостижимым.

Некоторое время мне по-прежнему было удобно видеть, барьер как стену тумана, однако потом я согласился с доном Хуаном, что лучше воспринимать переходный момент как некую непостижимую абстракцию. Но тогда мне так не удалось нарушить фиксацию осознания. Каждый раз, оказываясь в положении, близком к преодолению барьера, я видел стену тумана.

Как-то по случаю я пожаловался дону Хуану и Хенаро, что никак не могу справиться со стеной тумана, хотя и очень хочу увидеть барьер в каком-нибудь ином виде. Дон Хуан заметил тогда, что в этом нет ничего удивительного, ибо я мрачен и тосклив, и мы с ним в этом разительно отличаемся друг от друга. Он — весел и практичен и не творит себе кумира из человеческого инвентарного перечня. А я не желаю вышвырнуть в окошко свой инвентарный список и потому тяжел, зловещ и непрактичен. Столь резкая критика ошеломила меня, я пришел в состояние подавленности и печали. Дон Хуан и Хенаро хохотали до слез.

In the course of my apprenticeship with don Juan, he had guided me countless times to see the barrier of perception. At first I had liked the idea of a wall of fog. Don Juan had warned me that the old seers had also preferred to see it that way. He had said that there is great comfort and ease in seeing it as a wall of fog, but that there is also the grave danger of turning something incomprehensible into something somber and foreboding; hence, his recommendation was to keep incomprehensible things incomprehensible rather than making them part of the inventory of the first attention.

After a short-lived feeling of comfort in seeing the wall of fog I had to agree with don Juan that it was better to keep the transition period as an incomprehensible abstraction, but by then it was impossible for me to break the fixation of my awareness. Every time I was placed in a position to break the barrier of perception I saw the wall of fog.

On one occasion, in the past, I had complained to don Juan and Genaro that although I wanted to see it as something else, I couldn’t change it. Don Juan had commented that that was understandable, because I was morbid and somber, that he and I were very different in this respect. He was lighthearted and practical and he did not worship the human inventory. I, on the other hand, was unwilling to throw my inventory out the window and consequently I was heavy, sinister, and impractical. I had been shocked and saddened by his harsh criticism and became very gloomy. Don Juan and Genaro had laughed until tears rolled down their cheeks.

 А Хенаро еще добавил, что я мстителен и склонен к полноте. Они хохотали так, что в конце концов я не устоял и к ним присоединился.

В тот раз дон Хуан рассказал мне о том, что тренировка в собирании других миров позволяет точке сборки накапливать опыт перемещений. Однако меня всегда интересовал вопрос: где взять силу первичного толчка, который выбил бы точку сборки из ее исходного положения. Когда раньше я спрашивал об этом у дона Хуана, он обычно отвечал, что все определяется универсальной силой настройки, поэтому намерение суть то, что заставляет перемещаться точку сборки.

Genaro had added that on top of all that I was vindictive and had a tendency to get fat. They had laughed so hard I finally felt obliged to join them.

Don Juan had told me then that exercises of assembling other worlds allowed the assemblage point to gain experience in shifting. I had always wondered, however, how to get the initial boost to dislodge my assemblage point from its usual position. When I’d questioned him about it in the past he’d pointed out that since alignment is the force that is involved in everything, intent is what makes the assemblage point move.

Теперь я в очередной раз задал ему тот же вопрос.

Он ответил: — Сейчас ты уже сам в состояний ответить на свой вопрос. Начальный импульс точке сборки сообщается за счет искусства владения осознанием. В конечном счете, от нас — человеческих существ — зависит не так уж много. Ведь мы, по сути, — всего лишь зафиксированная в определенной позиции точка сборки. Наш внутренний диалог — наш инвентарный перечень — наш враг и в то же время — наш Друг. Проведи инвентаризацию, а потом выбрось на мусорник составленный перечень. Новые видящие относятся к инвентаризации очень серьезно и составляют свои перечни с чрезвычайной тщательностью. Для того, чтобы затем над этими списками посмеяться. Если нет инвентарного перечня, точка сборки обретает свободу.

I asked him again about it.

«You’re in a position now to answer that question yourself,» he replied. «The mastery of awareness is what gives the assemblage point its boost. After all, there is really very little to us human beings; we are, in essence, an assemblage point fixed at a certain position. Our enemy and at the same time our friend is our internal dialogue, our inventory. Be a warrior; shut off your internal dialogue; make your inventory and then throw it away. The new seers make accurate inventories and then laugh at them. Without the inventory the assemblage point becomes free.»

 Дон Хуан напомнил мне о том, как много времени мы с ним в прошлом посвятили обсуждению одного из самых стойких пунктов человеческого инвентарного перечня — идее Бога. — Этот пункт, — говорил он, — подобен прочнейшему клею, фиксирующему точку сборки в ее исходном положении. И если ты намерен собрать другой истинный мир, пользуясь другой большой полосой эманаций, тебе необходимо принять меры для полного высвобождения точки сборки.

— Весьма радикальный способ избавиться от клея — увидеть человеческую матрицу. И сегодня тебе предстоит проделать это самостоятельно.

— Что такое человеческая матрица, дон Хуан?

— С моей помощью ты видел ее множество раз, — ответил он. — Так что тебе известно, что это такое.

Я хотел сказать, что не знаю, о чем идет речь, но воздержался. Если он утверждал, что я ее видел, то, вероятнее всего, так оно и было, хотя я не имел об этом ни малейшего понятия.

Он знал, о чем я думаю. Он понимающе улыбнулся и медленно покачал головой.

Don Juan reminded me that he had talked a great deal about one of the most sturdy aspects of our inventory: our idea of God. That aspect, he said, was like a powerful glue that bound the assemblage point to its original position. If I were going to assemble another true world with another great band of emanations, I had to take an obligatory step in order to release all ties from my assemblage point.

«That step is to see the mold of man,» he said. «You must do that today unaided.»

«What’s the mold of man?» I asked.

«I’ve helped you see it many times,» he replied. «You know what I’m talking about.»

I refrained from saying that I did not know what he was talking about. If he said that I had seen the mold of man, I must have done that, although I did not have the foggiest idea what it was like.

He knew what was going through my mind. He gave me a knowing smile and slowly shook his head from side to side.

— Человеческая матрица — это гигантский блок эманаций в большой полосе неорганической жизни, — сказал он. — Его называют человеческой матрицей, потому что он является структурой, встречающейся только внутри человеческого кокона.

— Человеческая матрица — та часть эманаций Орла, которую видящий может видеть непосредственно, не подвергаясь при этом никакой опасности. Последовала долгая пауза, после которой он вновь заговорил:

«The mold of man is a huge cluster of emanations in the great band of organic life,» he said. «It is called the mold of man because the cluster appears only inside the cocoon of man.

«The mold of man is the portion of the Eagle’s emanations that seers can see directly without any danger to themselves.»

There was a long pause before he spoke again.

 

— Преодоление барьера восприятия — последняя из задач овладения искусством осознания. Чтобы сдвинуть точку сборки в соответствующую позицию, тебе необходимо собрать большое количество энергии. Так что — вперед, вспоминай то, что ты не раз уже совершал!

Я безуспешно пытался вспомнить, что же такое человеческая матрица. Безнадежность этой затеи ужасно меня расстроила, а потом и разозлила. Я пришел в ярость, я был зол на себя, на дона Хуана, на все вообще.

«To break the barrier of perception is the last task of the mastery of awareness,» he said. «In order to move your assemblage point to that position you must gather enough energy. Make a journey of recovery. Remember what you’ve done!»

I tried unsuccessfully to recall what was the mold of man. I felt an excruciating frustration that soon turned into real anger. I was furious with myself, with don Juan, with everybody.

На дона Хуана ярость моя не произвела никакого впечатления. Он спокойно объяснил, что точка сборки колеблется: подчиниться команде или нет. Отсюда и ярость, которая является вполне естественной реакцией.

— Прежде, чем ты сможешь практически применить принцип «твоя команда есть команда Орла», пройдет немало времени, — сказал он. — Ведь в этом принципе — сущность тайны намерения. А пока что сформируй команду не раздражаться даже в наихудшие из моментов сомнения. Твоя команда будет услышана и исполнена как команда Орла, хотя процесс этот и будет идти медленно.

— Между обычной позицией точки сборки и местом, где нет сомнений, — а оно почти совпадает с местоположением барьера восприятия — имеется неизмеримо обширная область. В этой области воин подвержен склонности совершать самые разнообразные неверные действия. Поэтому ты должен быть настороже и не терять уверенности, потому что неизбежно наступит момент, когда тебя охватит чувство поражения.

— Новые видящие советуют поступать очень просто, столкнувшись в пути с чувствами нетерпения, отчаяния, гнева или печали. Они говорят, что нужно вращать глазами. В любом направлении. Лично я предпочитаю по часовой стрелке.

Don Juan was untouched by my fury. He said matter-of-factly that anger was a natural reaction to the hesitation of the assemblage point to move on command.

«It will be a long time before you can apply the principle that your command is the Eagle’s command,» he said. «That’s the essence of the mastery of intent. In the meantime, make a command now not to fret, not even at the worst moments of doubt. It will be a slow process until that command is heard and obeyed as if it were the Eagle’s command.»

He also said that there was an unmeasurable area of awareness in between the customary position of the assemblage point and the position where there are no more doubts, which is almost the place where the barrier of perception makes its appearance. In that unmeasurable area, warriors fall prey to every conceivable misdeed. He warned me to be on the lockout and not lose confidence, for I would unavoidably be struck at one time or another by gripping feelings of defeat.

«The new seers recommend a very simple act when impatience, or despair, or anger, or sadness comes their way,» he continued. «They recommend that warriors roll their eyes. Any direction will do; I prefer to roll mine clockwise.

 — Такое движение глаз моментально сдвигает точку сборки. И в тот же миг приходит облегчение. Этот способ может временно использоваться, пока не достигнуто совершенство во владении намерением.

Я пожаловался, что у нас было слишком мало времени на то, чтобы подробнее поговорить о намерении.

— Когда-нибудь все вернется, — заверил он меня. — Ты вспомнишь одно — оно потянет за собой другое. Одно ключевое слово — и все это вывалится из тебя, как из переполненного шкафа, дверца которого не выдержала.

«The movement of the eyes makes the assemblage point shift momentarily. In that movement, you will find relief. This is in lieu of true mastery of intent.»

I complained that there was not enough time for him to tell me more about intent.

«It will all come back to you someday,» he assured me. «One thing will trigger another. One key word and all of it will tumble out of you as if the door of an overstuffed closet had given way.»

 

И дон Хуан вернулся к разговору о человеческой матрице. Он сказал, что увидеть ее самостоятельно, без посторонней помощи, — исключительно важный шаг, поскольку прежде, чем человек достигнет свободы, ему необходимо избавиться от некоторых идей. Видящий, который вступает в неизвестное с тем, чтобы увидеть непознаваемое, должен находиться в состоянии абсолютной безупречности.

Дон Хуан подмигнул и сказал, что находиться в состоянии абсолютной безупречности — значит быть свободным от рациональных допущений и рациональных страхов. И добавил, что мои рациональные допущения и страхи в данный момент не дают мне осуществить настройку эманаций, необходимых для того, чтобы вспомнить, как я видел человеческую матрицу. Дон Хуан потребовал, чтобы я расслабился и сдвинул точку сборки вращением глаз. Он снова и снова повторял, что очень важно вспомнить человеческую матрицу до того, как я в очередной раз ее увижу. И, поскольку у него нет времени, я не имею возможности делать все со своей обычной медлительностью.

He went back then to discussing the mold of man. He said that to see it on my own, unaided by anyone, was an important step, because all of us have certain ideas that must be broken before we are free; the seer who travels into the unknown to see the unknowable must be in an impeccable state of being.

He winked at me and said that to be in an impeccable state of being is to be free of rational assumptions and rational fears. He added that both my rational assumptions and my rational fears were preventing me at that moment from realigning the emanations that would make me remember seeing the mold of man. He urged me to relax and move my eyes in order to make my assemblage point shift. He repeated over and over that it was really important to remember having seen the mold before I see it again. And since he was pressed for time there was no room for my usual slowness.

 Я принялся вращать глазами в соответствии сего указанием. Практически немедленно я забыл обо всех своих неудобствах, а потом вдруг вспышкой молнии ум мой пронзило воспоминание. Я вспомнил, что действительно видел человеческую матрицу. Это произошло несколькими годами ранее. Событие было для меня весьма знаменательным еще и потому, что в тот день дон Хуан высказал самые святотатственные с точки зрения моего католического воспитания утверждения, какие мне когда-либо доводилось слышать.

Началось все с обычного разговора во время прогулки по предгорьям в Сонорской пустыне. Дон Хуан объяснял, что происходит со мной в процессе обучения. Мы остановились, чтобы отдохнуть и присели на какие-то большие валуны. Дон Хуан продолжал говорить о методике обучения. Это подтолкнуло меня в сотый раз поведать ему о том, что я при этом чувствую. Было вполне очевидно: рассказы о моем отношении к его методике дону Хуану уже давно надоели. Он сдвинул уровень своего осознания и сказал, что если я увижу человеческую матрицу, то, может быть, сразу пойму все, что он делает, и это сэкономит нам годы усердного труда.

I moved my eyes as he suggested. Almost immediately I forgot my discomfort and then a sudden flash of memory came to me and I remembered that I had seen the mold of man. It had happened years earlier on an occasion that had been quite memorable to me, because from the point of view of my Catholic upbringing, don Juan had made the most sacrilegious statements I had ever heard.

It had all started as a casual conversation while we hiked in the foothills of the Sonoran desert. He was explaining to me the implications of what he was doing to me with his teachings. We had stopped to rest and had sat down on some large boulders. He had continued explaining his teaching procedure, and this had encouraged me to try for the hundredth time to give him an account of how I felt about it. It was evident that he did not want to hear about it anymore. He made me change levels of awareness and told me that if I would see the mold of man, I might understand everything he was doing and thus save us both years of toil.

И он подробно описал, что представляет собой человеческая матрица. Причем рассказывал он о ней не в терминах эманаций Орла, а как о некоторой энергетической структуре, которая служит для формирования качеств человеческого существа в аморфном сгустке биологического материала. По крайней мере, так я тогда понял. Особенно после того, как он наглядно продемонстрировал мне это с помощью механической аналогии. Он сказал, что это похоже на гигантский штамп, который без конца штампует человеческие существа, как будто некий гигантский конвейер доставляет к нему заготовки и уносит готовые экземпляры. Как бы изображая ладонями пуансон и матрицу этого гигантского штампа, дон Хуан крепко сжал из, а затем вновь разжал, чтобы выпустить свежеотштампованного индивида.

He gave me a detailed explanation of what the mold of man was. He did not talk about it in terms of the Eagle’s emanations, but in terms of a pattern of energy that serves to stamp the qualities of humanness on an amorphous blob of biological matter. At least, I understood it that way, especially after he further described the mold of man using a mechanical analogy. He said that it was like a gigantic die that stamps out human beings endlessly as if they were coming to it on a mass-production conveyor belt. He vividly mimed the process by bringing the palms of his hands together with great force, as if the die molded a human being each time its two halves were clapped.

 

Он объяснил также, что каждому биологическому виду соответствует своя матрица, поэтому каждый индивид, принадлежащий к некоторому виду, обладает свойствами, для данного вида характерными.

И дон Хуан приступил к рассказу о человеческой матрице. Рассказ этот очень сильно выбил меня из колеи. Дон Хуан сказал, что у древних видящих и мистиков нашего мира была одна общая черта — и тем, и другим удалось увидеть человеческую матрицу, но ни те, ни другие не поняли, что это такое. Веками мистики потчевали нас душещипательными отчетами о своем духовном опыте. Но отчеты эти, при всей их красоте, содержали в себе грубейшую и совершенно безнадежную ошибку — их составители верили во всемогущество человеческой матрицы. Они думали, что это и есть всесведущий творец. Примерно так же интерпретировали человеческую матрицу и древние видящие. Они считали, что это — добрый дух, защитник человека.

He also said that every species has a mold of its own, and every individual of every species molded by the process shows characteristics particular to its own kind.

He began then an extremely disturbing elucidation about the mold of man. He said that the old seers as well as the mystics of our world have one thing in common?they have been able to see the mold of man but not understand what it is. Mystics, throughout the centuries, have given us moving accounts of their experiences. But these accounts, however beautiful, are flawed by the gross and despairing mistake of believing the mold of man to be an omnipotent, omniscient creator; and so is the interpretation of the old seers, who called the mold of man a friendly spirit, a protector of man.

И только у новых видящих хватило уравновешенности на то, чтобы, увидев человеческую матрицу, трезво понять, что это такое. Они смогли осознать: человеческая матрица не есть творец, но просто структура, составленная всеми мыслимыми и немыслимыми атрибутами и характеристиками человека — всеми, какие только могут в принципе существовать. Матрица — наш Бог, поскольку все, что мы собой представляем, ею отштамповано, но вовсе не потому, что она творит нас из ничего по своему образу и подобию. И когда мы преклоняем колени перед человеческой матрицей, мы совершаем поступок, от которого весьма заметно несет высокомерием и антропоцентризмом.

Я ужасно разволновался, слушая объяснение дона Хуана. Я никогда не считал себя особо благочестивым католиком, однако его Богохульные интерпретации меня шокировали. Из вежливости я слушал, не прерывая, но в первой же подходящей паузе намеревался сменить тему. Но он продолжал безостановочно и безжалостно бить в одну и ту же точку. В конце концов я не выдержал и перебил его, заявив, что считаю существование Бога реальностью.

He said that the new seers are the only ones who have the sobriety to see the mold of man and understand what it is. What they have come to realize is that the mold of man is not a creator, but the pattern of every human attribute we can think of and some we cannot even conceive. The mold is our God because we are what it stamps us with and not because it has created us from nothing and made us in its image and likeness. Don Juan said that in his opinion to fall on our knees in the presence of the mold of man reeks of arrogance and human self-centeredness.

As I heard don Juan’s explanation I got terribly worried. Even though I had never considered my self to be a practicing Catholic, I was shocked by his blasphemous implications. I had been politely listening to him, yet I had been yearning for a pause in his barrage of sacrilegious judgments in order to change the subject. But he went on drumming his point in a merciless way. I finally interrupted him and told him that I believed that God exists.

 Он сказал, мое мнение — вопрос веры и как таковое является косвенным убеждением, а потому ровным счетом ничего не значит. — Твоя, как, впрочем, и чья угодно, вера в существование Бога основана на том, что кто-то кому-то когда-то сказал, а не на твоем непосредственном видении, — продолжал он.

— Но если бы ты даже мог видеть, ты все равно неизбежно допустил бы ту же ошибку, что и мистики. Каждый, кто видит человеческую матрицу, автоматически принимает ее за Бога.

Дон Хуан назвал мистический опыт случайным видением, одиночным попаданием, которое само по себе не имеет никакой ценности, поскольку является результатом случайного сдвига точки сборки. Он заявил, что выносить верные суждения по данному вопросу могут только новые видящие, поскольку они искоренили случайное видение, заменив его способностью видеть человеческую матрицу в любой необходимый момент.

He retorted that my belief was based on faith and, as such, was a secondhand conviction that did not amount to anything; my belief in the existence of God was, like everyone else’s, based on hearsay and not on the act of seeing, he said.

He assured me that even if I was able to see, I was bound to make the same misjudgment that mystics have made. Anyone who sees the mold of man automatically assumes that it is God.

He called the mystical experience a chance seeing, a one-shot affair that has no significance whatsoever because it is the result of a random movement of the assemblage point. He asserted that the new seers are indeed the only ones who can pass a fair judgment on this matter, because they have ruled out chance seeings and are capable of seeing the mold of man as often as they please.

 

 И они увидели, что то, что мы называем Богом, есть статический прототип человеческого образа, не имеющий никакой силы, поскольку человеческая матрица ни при каких обстоятельствах не может ни помочь нам в наших действиях, ни наказать нас за неправедные дела, ни воздать нам за дела праведные. Мы — отпечаток матрицы, продукт штамповки. То, что понимается под человеческой матрицей, в точности соответствует своему названию — это образец, форма для заливки, группирующая определенную связку волокнообразных элементов, которую мы именуем человеком.

Все, что он говорил, причиняло мне самые настоящие страдания, однако его, похоже, мало трогала глубина моих переживаний. Он продолжал методически меня доставать. Он сказал, что случайные видящие совершили непростительное преступление, заставив людей вкладывать невосполнимую энергию в сосредоточение на том, что никак не может никому помочь. Чем больше он говорил, тем сильнее я раздражался. Когда я дошел до такой стадии раздражения, что готов был начать на него кричать, он сдвинул меня и состояние еще более повышенного осознания, ударив по правой стороне туловища между тазом и ребрами. Этот удар отправил меня парить в радужном свете, в лучезарном источнике мира и дивной благодати. Этот свет был небом, оазисом в окружавшей меня черноте.

They have seen, therefore, that what we call God is a static prototype of humanness without any power. For the mold of man cannot under any circumstances help us by intervening in our behalf, or punish our wrongdoings, or reward us in any way. We are simply the product of its stamp; we are its impression. The mold of man is exactly what its name tells us it is, a pattern, a form, a cast that groups together a particular bunch of fiber-like elements, which we call man.

What he had said put me in a state of great distress. But he seemed unconcerned with my genuine turmoil. He kept on needling me with what he called the unforgivable crime of the chance seers, which makes us focus our irreplaceable energy on something that has no power whatsoever to do anything. The more he talked, the greater my annoyance. When I became so annoyed that I was about to shout at him, he had me change into yet a deeper state of heightened awareness. He hit me on my right side, between my hipbone and my rib cage. That blow sent me soaring into a radiant light, into a diaphanous source of the most peaceful and exquisite beatitude. That light was a haven, an oasis in the blackness around me.

Субъективно я ощущал, что время остановилось. Я видел этот свет неизмеримо долго. Описать словами все великолепие того, что я созерцал, не было никакой возможности, но понять, что именно делает это столь прекрасным, я тоже не мог. Затем я подумал, что ощущение красоты порождается чувством гармонии, мира, покоя и столь долгожданной безопасности. Дышать было так легко, я вдыхал и выдыхал, пребывая в состоянии абсолютного покоя. Какое дивное изобилие! Без тени сомнения я знал — это есть Бог, источник всего сущего, и я встретился с Ним лицом к лицу. И я знал — Он любит меня. Бог суть любовь и всепрощение — это я тоже знал. Свет омывал меня, я был очищен и спасен. Я не был властен над собой, я рыдал. В основном о себе. Этот свет и — я. Боже, как недостоин и мерзок я!

Вдруг в ушах моих зазвучал голос дона Хуана. Он велел мне идти дальше, подняться над матрицей. Он говорил, что матрица — всего лишь ступень, передышка, которая дает временное пристанище, сообщая мир и безмятежность тому, кто отправляется в неизвестное. Но она бесплодна и статична. Она есть одновременно плоское отражение образа в зеркале и само зеркало. Плоское отражение суть образ человека.

From my subjective point of view, I saw that light for an immeasurable length of time. The splendor of the sight was beyond anything I can say, and yet I could not figure out what it was that made it so beautiful. Then the idea came to me that its beauty grew out of a sense of harmony, a sense of peace and rest, of having arrived, of being safe at long last. I felt myself inhaling and exhaling in quietude and relief. What a gorgeous sense of plenitude! I knew beyond a shadow of doubt that I had come face to face with God, the source of everything. And I knew that God loved me. God was love and forgiveness. The light bathed me, and I felt clean, delivered. I wept uncontrollably, mainly for myself. The sight of that resplendent light made me feel unworthy, villainous.

Suddenly, I heard don Juan’s voice in my ear. He said that I had to go beyond the mold, that the mold was merely a stage, a stopover that brought temporary peace and serenity to those who journey into the unknown, but that it was sterile, static. It was at the same time a flat reflected image in a mirror and the mirror itself. And the image was man’s image.

Я страстно отверг сказанное доном Хуаном. Я восстал против его Богохульных и святотатственных речей. Мне хотелось послать его подальше, но я не мог преодолеть связывающую силу своего видения. Я был ею пойман. Дон Хуан, казалось, в точности знал все, что я думаю.

— Ты не можешь послать нагваля, — сказал он у меня в ушах. — Ибо нагваль дает тебе видение. Это — искусство нагваля, его сила. Нагваль — тот, кто ведет.

И тут я кое-что понял относительно этого голоса. Он не был голосом дона Хуана, хотя весьма на него походил. И, кроме того, голос был прав. Инициатором моего видения действительно был нагваль Хуан Матус. Именно его искусство и сила заставили меня увидеть Бога. Он сказал, что это — не Бог, а шаблон человека. И я знал, что он прав. Но я не мог с этим согласиться, причем не из упрямства или от злости, но просто потому, что мною всецело владело чувство преданности и любви к Божеству, бывшему передо мной.

Со всей страстностью, на какую я только был способен, всматривался в этот свет. Он как бы сконденсировался, обретая форму, и я увидел очертания человека. Сияющего человека, от которого исходило благословение, любовь, понимание, искренность и истина. Человека, воплощавшего в себе всю сумму добра.

I passionately resented what don Juan was saying; I rebelled against his blasphemous, sacrilegious words. I wanted to tell him off, but I could not break the binding power of my seeing. I was caught in it. Don Juan seemed to know exactly how I felt and what I wanted to tell him.

«You can’t tell the nagual off,» he said in my ear. «It is the nagual who’s enabling you to see. It is the nagual’s technique, the nagual’s power. The nagual is the guide.»

It was at that point that I realized something about the voice in my ear. It was not don Juan’s, although it sounded very much like his voice. Also, the voice was right. The instigator of that seeing was the nagual Juan Matus. It was his technique and his power that was making me see God. He said it was not God, but the mold of man; I knew that he was right. Yet I could not admit that, not out of annoyance or stubbornness, but simply out of a sense of ultimate loyalty to and love for the divinity that was in front of me.

As I gazed into the light with all the passion I was capable of, the light seemed to condense and I saw a man. A shiny man that exuded charisma, love, understanding, sincerity, truth. A man that was the sum total of all that is good.

Страсть, которая охватила меня, когда я увидел этого человека, превосходила все, когда-либо мною испытанное. Я рухнул на колени. Я жаждал поклоняться воплощенному Богу, но тут вмешался дон Хуан. Он ударил меня по верхней части грудной клетки слева, возле лопатки, и я тут же потерял Бога из виду.

Я остался, охваченный мучительным чувством — некой смесью сожаления, воодушевления, уверенности и сомнений. Дон Хуан меня высмеял. Он сказал, что я набожен и легкомысленен, что из меня мог бы получиться дивный священник, а теперь к тому же и пророк — лидер религиозной конфессии, видевший Бога. И он язвительно посоветовал мне взяться за проповедничество и описывать всем то, что я видел.

А потом он с небрежным видом, но как бы заинтересованно произнес, наполовину в вопросительном, наполовину — в утвердительном тоне:

— А мужчина? Ты ведь не можешь забыть, что Бог — мужчина.

Огромность чего-то неопределенного начала вырисовываться передо мной по мере того, как я обретал состояние полной ясности.

The fervor I felt on seeing that man was well beyond anything I had ever felt in my life. I did fall on my knees. I wanted to worship God personified, but don Juan intervened and whacked me on my left upper chest, close to my clavicle, and I lost sight of God.

I was left with a tantalizing feeling, a mixture of remorse, elation, certainties, and doubts. Don Juan made fun of me. He called me pious and careless and said I would make a great priest; now I could even pass for a spiritual leader who had had a chance seeing of God. He urged me, in a jocular way, to start preaching and describe what I had seen to everyone.

In a very casual but seemingly interested manner he made a statement that was part question, part assertion.

«And the man?» he asked. «You can’t forget that God is a male.»

The immensity of something indefinable began to dawn on me as I entered into a state of great clarity.

— Удобно-то как, а? — с улыбкой добавил в тот раз дон Хуан. — Бог — мужского пола. Облегчение какое!

Теперь же, рассказав дону Хуану обо всем, что я вспомнил, я задал ему вопрос по поводу одной вещи, которая поразила меня, показавшись исключительно странной. Чтобы увидеть человеческую матрицу, я должен был пройти через сдвиг точки сборки. Это очевидно. Воспоминание о том переживании было настолько ярким, что я ощутил бессмысленность всего. Ведь, вспоминая сейчас, я испытывал те же самые чувства. Ничто не изменилось. Я спросил у дона Хуана, как могло получиться, что, так полно все уяснив, я умудрился настолько основательно все позабыть. У меня складывалось впечатление, что все происходившее и происходящее не имеет никакого значения, и мне каждый раз приходится начинать с одного и того же места. И прошлые мои успехи ни на что не влияют. —

Это только эмоциональное впечатление, — объяснил он. — Просто заблуждение. Все, что ты делал несколько лет назад, прочно зафиксировано где-то в незадействованных эманациях. Например, тот день, когда я заставил тебя увидеть человеческую матрицу. Ведь я тогда и сам заблуждался. Я думал, стоит тебе ее увидеть — и ты тут же все поймешь. С моей стороны налицо было полное непонимание.

«Very cozy, eh?» don Juan added, smiling. «God is a male. What a relief»

After recounting to don Juan what I had remembered, I asked him about something that had just struck me as being terribly odd. To see the mold of man, I had obviously gone through a shift of my assemblage point. The recollection of the feelings and realizations I had had then was so vivid that it gave me a sense of utter futility. Everything I had done and felt at that time I was feeling now. I asked him how it was possible that having had such a clear comprehension, I could have forgotten it so completely. It was as if nothing of what had happened to me had mattered, for I always had to start from point one regardless of how much I might have advanced in the past.

«That’s only an emotional impression,» he said. «A total misapprehension. Whatever you did years ago is solidly enclosed in some unused emanations. That day when I made you see the mold of man, for instance, I had a true misapprehension myself. I thought that if you saw it, you would be able to understand it. It was a true misunderstanding on my part.»

Дон Хуан сказал, что до него всегда все доходило очень медленно. По крайней мере, так считал он сам. Но проверить это он не мог, так как сравнивать было не с чем. Когда же появился я, и он выступил в совершенно новой для него роли учителя, он обнаружил, что ускорить процесс понимания в принципе невозможно. И одного лишь освобождения точки сборки тут явно недостаточно. А он рассчитывал, что этого хватит. Вскоре, однако, он осознал следующее: во время сна любой человек претерпевает естественный сдвиг точки сборки, причем зачастую весьма и весьма значительный, поэтому в бодрствующем состоянии мы мастерски справляемся с индуцированными сдвигами, тут же их компенсируя. Благо, опыта пробуждения из состояния сна нам не занимать — нам ежедневно приходится восстанавливать равновесие, как ни в чем не бывало продолжая свою повседневную деятельность.

Дон Хуан отметил, что ценность заключений, к которым пришли новые видящие, не становится очевидной до тех пор, пока человек не начинает работать с точкой сборки кого-нибудь другого. Новые видящие утверждают, что в этом отношении имеют значение только усилия, направленные на фиксацию точки сборки в новой позиции. Они считают, что эта часть процесса обучения — единственное, о чем стоит говорить. И им известно, что осуществляется она медленно, понемножку, со скоростью улитки.

Don Juan explained that he had always regarded himself as being very slow to understand. He had never had any chance of testing his belief, because he did not have a point of reference. When I came along and he became a teacher, which was something totally new to him, he realized that there is no way to speed up understanding and that to dislodge the assemblage point is not enough. He had thought that it would be sufficient. Soon he became aware that since the assemblage point normally shifts during dreams, sometimes to extraordinarily distant positions, whenever we undergo an induced shift we are all experts at immediately compensating for it. We re-balance ourselves constantly and activity goes on as if nothing has happened to us.

He remarked that the value of the new seers’ conclusions does not become evident until one tries to move someone else’s assemblage point. The new seers said that what counts in this respect is the effort to reinforce the stability of the assemblage point in its new position. They considered this to be the only teaching procedure worth discussing. And they knew that it is a long process that has to be carried out little by little at a snail’s pace.

Затем дон Хуан сказал, что в начале моего обучения он пользовался растениями силы, поскольку так рекомендуют поступать новые видящие. Опираясь на опыт своего видения они знают, что растения силы очень сильно раскачивают точку сборки, «стряхивая» ее с обычного места. В принципе воздействие растений силы на положение точки сборки очень похоже на воздействие сна. Но растения силы индуцируют более глубокие и всепоглощающие сдвиги, чем сон. Дезориентирующее влияние такого сдвига используется затем учителем для закрепления в уме ученика понимания того факта, что восприятие мира никогда не может быть окончательным и однозначным. Don Juan said then that he had used power plants at the beginning of my apprenticeship in accordance with a recommendation of the new seers. They knew by experience and by seeing that power plants shake the assemblage point way out of its normal setting. The effect of power plants on the assemblage point is in principle very much like that of dreams: dreams make it move; but power plants manage the shift on a greater and more engulfing scale. A teacher then uses the disorienting effects of such a shift to reinforce the notion that the perception of the world is never final.
. Тут я вспомнил, что за все годы обучения видел человеческую матрицу еще пять раз. И с каждым последующим разом реакция моя на нее становилась все менее и менее бурной. Но справиться с тем фактом, что я вижу Бога мужского пола, мне не удавалось. В конце концов то, что я видел, перестало быть для меня Богом, и стало человеческой матрицей. Не потому, что об этом твердил дон Хуан, а потому, что Бог мужского пола стал нелепостью, не выдерживавшей никакой критики. И я понял тогда все, что говорил по поводу человеческой матрицы дон Хуан. Он ни в малейшей степени не Богохульствовал, и утверждения его не являлись святотатством, ведь они никак не были связаны с контекстом повседневности. Дон Хуан был прав, говоря, что преимущество новых видящих состоит в их способности видеть человеческую матрицу по собственному желанию и сколь угодно часто. Но для меня гораздо большее значение имела их уравновешенность, которая позволила трезво подойти к исследованию того, что они видели. I remembered then that I had seen the mold of man five more times over the years. With each new time I had become less passionate about it. I could never get over the fact, however, that I always saw God as a male. At the end it stopped being God for me and became the mold of man, not because of what don Juan had said, but because the position of a male God became untenable. I could then understand don Juan’s statements about it. They had not been blasphemous or sacrilegious in the least; he had not made them from within the context of the daily world. He was right in saying that the new seers have an edge in being capable of seeing the mold of man as often as they want. But what was more important to me was that they had sobriety in order to examine what they saw.

Я поинтересовался, почему человеческая матрица в моем восприятии всегда оказывается структурой человека мужского пола. Дон Хуан объяснил. Дело в том, что, когда я видел человеческую матрицу, моя точка сборки еще не была прочно зафиксирована на новом месте и смещалась поперек человеческой полосы в сторону исходной позиции. Так же, как в случае с видением барьера восприятия в образе стены тумана. Этот поперечный сдвиг был обусловлен практически неизбежным желанием или потребностью представить непостижимое в каких-нибудь более-менее знакомых терминах: барьер — стена, матрица мужчины — непременно мужчина. Дон Хуан полагал, что, будь я женщиной, человеческая матрица, которую я видел, вероятнее всего, была бы структурой человеческого существа женского пола.

Затем дон Хуан встал и сказал, что пришло время вернуться и пройтись по городу, поскольку человеческую матрицу я должен увидеть, находясь среди людей. В молчании мы дошли до площади, но прежде, чем мы на нее вышли, я ощутил неудержимый всплеск энергии и ринулся вдоль по улице к окраине городка. Я вышел на мост. Человеческая матрица словно специально меня там дожидалась. Я увидел ее — дивный теплый янтарный свет.

I asked him why it was that I always saw the mold of man as a male. He said that it was because my assemblage point did not have the stability then to remain completely glued to its new position and shifted laterally in man’s band. It was the same case as seeing the barrier of perception as a wall of fog. What made the assemblage point move laterally was a nearly unavoidable desire, or necessity, to render the incomprehensible in terms of what is most familiar to us: a barrier is a wall and the mold of man cannot be anything else but a man. He thought that if I were a woman I would see the mold as a woman.

Don Juan stood up then and said that it was time for us to take a stroll in town, that I should see the mold of man among people. We walked in silence to the square, but before we got there I had an uncontainable surge of energy and ran down the street to the outskirts of town. I came to a bridge, and right there, as if it had been waiting for me, I saw the mold of man as a resplendent, warm, amber light.

 Я упал на колени, но это не было продиктовано набожностью, а явилось физической реакцией на чувство благоговения. Зрелище человеческой матрицы было в этот раз еще более удивительным чем когда-либо прежде. Я почувствовал, как сильно я изменился с того времени, когда видел ее впервые. В этом чувстве не было ни высокомерия, ни самолюбования, просто все, что я видел и узнал за прошедшие годы, позволило мне гораздо лучше и глубже постичь возникшее перед моими глазами чудо.

Сначала человеческая матрица была наложена на мост. Потом я немного изменил фокусировку и увидел, что человеческая матрица простирается вверх и вниз в бесконечность, а мост — крохотный узор, полупрозрачный набросок, нарисованный на бесконечности. Такими же были и микроскопические фигурки прохожих, с нескрываемым любопытством меня разглядывавших. Но я был недосягаем для них, хотя именно в этот миг открытость и уязвимость мои достигли максимума. Человеческая матрица была бессильна защитить меня или пощадить, но все равно я любил ее страстно, и страсть моя не знала границ.

 I fell on my knees, not so much out of piety, but as physical reaction to awe. The sight of the mold of man was more astonishing than ever. I felt, without any arrogance, that I had gone through an enormous change since the first time I had seen it. However, all the things I had seen and learned had only given me a greater, more profound appreciation for the miracle that I had in front of my eyes.

The mold of man was superimposed on the bridge at first, then I refocused my eyes and saw that the mold of man extended up and down into infinity; the bridge was but a meager shell, a tiny sketch superimposed on the eternal. And so were the minute figures of people who moved around me, looking at me with unabashed curiosity. But I was beyond their touch, although at that moment I was as vulnerable as I could be. The mold of man had no power to protect me or spare me, yet I loved it with a passion that knew no limits.

 Я подумал, что теперь понимаю слова дона Хуана, неоднократно от него слышанные: реальная привязанность не может основываться на взаимной выгоде. Я бы с радостью навек остался слугой человеческой матрицы, и не за то, что она мне что-то дает — ведь дать она ничего не может — а просто из-за чувства, которое я к ней испытывал.

Я ощутил, как что-то потянуло меня прочь. Прежде, чем исчезнуть, я закричал, что-то обещая человеческой матрице, но закончить не успел — мощная сила подхватила меня и одула прочь. Я стоял на коленях посреди моста, а собравшиеся вокруг крестьяне надо мной смеялись.

Подошел дон Хуан, помог мне встать и отвел домой.

-Человеческую матрицу можно видеть в двух различных образах, — начал он, — как только мы сели, — в образе человека и в образе света. Все зависит от сдвига точки сборки. При поперечном сдвиге ты видишь образ человека, при сдвиге в среднем сечении человеческой полосы матрица — это свет. Сегодня ты сдвинул точку сборки в среднем сечении. Только это имеет значение.

I thought that I understood then something that don Juan had told me repeatedly, that real affection cannot be an investment. I would have gladly remained the servant of the mold of man, not for what it could give me, for it has nothing to give, but for the sheer affection I felt for it.

I had the sensation of something pulling me away, and before I disappeared from its presence I shouted a promise to the mold of man, but a great force whisked me away before I could finish staling what I meant. I was suddenly kneeling at the bridge while a group of peasants looked at me and laughed.

Don Juan got to my side and helped me up and walked me back to the house.

«There are two ways of seeing the mold of man,» don Juan began as soon as we sat down. «You can see it as a man or you can see it as a light. That depends on the shift of the assemblage point. If the shift is lateral, the mold is a human being; if the shift is in the midsection of man’s band, the mold is a light. The only value of what you’ve done today is that your assemblage point shifted in the midsection.»

 — Позиция, в которой человек видит человеческую матрицу, очень близка к позиции тело сновидения и барьера восприятия. Именно по этой причине новые видящие настаивают на необходимости увидеть и понять человеческую матрицу.

— А ты уверен в том, что понял, чем в действительности является человеческая матрица? — спросил он с улыбкой.

— Уверяю тебя, дон Хуан — я полностью отдаю себе отчет в том, что такое человеческая матрица? — сказал я.

— Но, подходя к мосту, я слышал, как ты кричал матрице какую-то чушь, — заметил он с язвительнейшей улыбкой.

Я сказал, что чувствовал себя бесполезным слугой, который поклоняется бесполезному господину, и все же искренняя привязанность заставила меня пообещать неумирающую любовь.

He said that the position where one sees the mold of man is very close to that where the dreaming body and the barrier of perception appear. That was the reason the new seers recommend that the mold of man be seen and understood.

«Are you sure you understand what the mold of man really is?» he asked with a smile.

«I assure you, don Juan, that I’m perfectly aware of what the mold of man is,» I said.

«I heard you shouting inanities to the mold of man when I got to the bridge,» he said with a most malicious smile.

I told him that I had felt like a worthless servant worshiping a worthless master, and yet I was moved out of sheer affection to promise undying love.

Дон Хуан нашел это весьма занятным и смеялся до тех пор, пока совсем едва не задохнулся.

— Бесполезное обещание, данное бесполезным слугой бесполезному господину, — прокомментировал он и снова захлебнулся смехом.

Отстаивать свою позицию мне не хотелось. То, что я чувствовал по отношению к человеческой матрице, было с моей стороны даром, взамен за который я даже не думал что-либо получить. И бесполезность данного обещания не имела ровным счетом никакого значения.

He found it all hilarious and laughed until he was choking.

«The promise of a worthless servant to a worthless master is worthless,» he said and choked again with laughter.

I did not feel like defending my position. My affection for the mold of man was offered freely without thought of recompense. It did not matter to me that my promise was worthless.