Глава 3. Эманации Орла

На следующий день мы с доном Хуаном отправились пройтись по дороге, ведущей в Оахаку. Было два часа пополудни, и дорога была пустынна.

Мы неторопливо прогуливались, когда дон Хуан неожиданно заговорил. Он сказал, что разговор о мелких тиранах был не более чем введением к теме осознания.

Я заметил, что этот разговор, тем не менее, заставил меня совершенно по-новому взглянуть на вещи. Дон Хуан попросил объяснить подробнее, что я имею в виду. Я ответил, что это связано с нашим давним спором по поводу индейцев яки. Тогда, несколько лет назад, в ходе объяснения учения для правой стороны, он пытался рассказать мне о тех преимуществах, которое давало индейцам яки положение угнетенных. Я страстно спорил в тот раз, утверждая, что, живя в столь ужасающих условиях, они не могли иметь никаких преимуществ. Я говорил ему, что мне непонятно, как его — индейца яки — совсем не трогает столь вопиющая несправедливость.

Он внимательно слушал. Потом, когда я был уверен, что он собирается отстаивать свою точку зрения, он вдруг согласился. Он сказал что условия, в которых живут индейцы яки, действительно катастрофичны. Но тут же добавил, что бесполезно особо выделять условия жизни индейцев яки, поскольку человек вообще живет в ужасающих условиях.

The next day, don Juan and I went for a walk along the road to the city of Oaxaca. The road was deserted at that hour. It was 2: 00 p. m.

As we strolled leisurely, don Juan suddenly began to talk. He said that our discussion about the petty tyrants had been merely an introduction to the topic of awareness. I remarked that it had opened a new view for me. He asked me to explain what I meant.

I told him that it had to do with an argument we had had some years before about the Yaqui Indians. In the course of his teachings for the right side, he had tried to tell me about the advantages that the Yaquis could find in being oppressed. I had passionately argued that there were no possible advantages in the wretched conditions in which they lived. And I had told him that I could not understand how, being a Yaqui himself, he did not react against such a flagrant injustice.

He had listened attentively. Then, when I was sure he was going to defend his point, he agreed that the conditions of the Yaqui Indians were indeed wretched. But he pointed out that it was useless to single out the Yaquis when life conditions of man in general were horrendous.

— Так что не стоит жалеть бедненьких индейцев яки, — сказал он. — Пожалей тогда уж все человечество. А что касается индейцев яки, то им в известном смысле даже повезло. Их угнетают, и благодаря этому некоторые из них имеют возможность в конце концов оказаться победителями. А угнетатели — мелкие тираны, пожирающие их свободу — те не имеют, к дьяволу, ни единого шанса.

Я немедленно разразился потоком политических лозунгов. Я вообще не понял его точку зрения. Он еще раз попытался объяснить мне понятие мелкого тирана, но тогда эта идея как-то прошла мимо моего понимания. И только теперь все стало на свои места.

«Don’t just feel sorry for the poor Yaqui Indians,» he had said. «Feel sorry for mankind. In the case of the Yaqui Indians, I can even say they’re the lucky ones. They are oppressed, and because of that, some of them may come out triumphant in the end. But the oppressors, the petty tyrants that tread upon them, they don’t have a chance in hell.»

I had immediately answered him with a barrage of political slogans. I had not understood his point at all. He again tried to explain to me the concept of petty tyrants, but the whole idea bypassed me. It was only now that everything fit into place.

— Ничто еще не стало на свои места, — сказал дон Хуан, смеясь над тем, что я ему рассказал. — Ибо завтра, вернувшись в нормальное состояние осознания, ты даже и не вспомнишь о том, что сейчас осознал.

Я был глубоко подавлен. Я знал, что он прав.

— С тобой произойдет то, что в свое время произошло со мной, — продолжал дон Хуан. — Мой бенефактор — нагваль Хулиан — заставил меня осознать то, что ты осознал относительно мелких тиранов, когда я находился в состоянии повышенного осознания. И в итоге, когда в повседневной жизни отношение мое ко всему начало изменяться, я не отдавал себе отчета, почему это происходит.

Меня всю жизнь кто-нибудь угнетал, поэтому я был воистину зол на своих угнетателей. Можешь себе представить мое удивление, когда я вдруг обнаружил, что ищу компании мелких тиранов. Я думал, что потерял рассудок.

Мы подошли к месту, где сбоку от дороги были большие валуны, наполовину засыпанные давним оползнем. Дон Хуан направился к ним и опустился на плоский камень. Мне он сделал знак сесть напротив. Затем без дальнейших предисловий он приступил к объяснению искусства овладения осознанием.

«Nothing has fit into place yet,» he said, laughing at what I had told him. «Tomorrow, when you are in your normal state of awareness, you won’t even remember what you’ve realized now.»

I felt utterly depressed, for I knew he was right.

«What’s going to happen to you is what happened to me,» he continued. «My benefactor, the nagual Julian, made me realize in heightened awareness what you have realized yourself about petty tyrants. And I ended up, in my daily life, changing my opinions without knowing why.

«I had always been oppressed, so I had real venom toward my oppressors, imagine my surprise when I found myself seeking the company of petty tyrants. I thought I had lost my mind.»

We came to a place, on the side of the road, where some large boulders were half buried by an old landslide; don Juan headed for them and sat down on a flat rock. He signaled me to sit down, facing him. And then without further preliminaries, he started his explanation of the mastery of awareness.

Он объяснил, что существует ряд истин, касающихся осознания, открытых видящими — как древними, так и новыми. Для облегчения усвоения эти истины были сформулированы в определенной последовательности.

Овладение искусством осознания состоит в усвоении всей этой последовательности. Первая из истин заключается в том, что в мире нет отдельных объектов, которые существуют сами по себе, хотя мы, сообразно своему опыту, воспринимаем наш мир как мир предметов и явлений. На самом же деле мир отдельных объектов и явлений не существует. Есть лишь единая вселенная, образованная эманациями Орла.

Однако прежде чем рассказать мне об эманациях Орла, дон Хуан счел необходимым остановиться на понятиях известного, неизвестного и непознаваемого. Он сказал, что основная часть истин об осознании была открыта видящими древности. Однако последовательность, в которой они располагаются, разработали новые видящие. Ибо вне данной последовательности эти истины почти непостижимы.

Дон Хуан сказал, что древние видящие не пытались найти тот порядок, в котором должны располагаться истины об осознании. Это стало одной из их величайших ошибок, имевшей роковые последствия. Заключались эти последствия в том, что древние видящие решили: неизвестное и непознаваемое суть одно и то же. Исправить эту ошибку удалось только новым видящим. Они нашли границы и дали определения. Неизвестным они назвали то, что скрыто от человека неким подобием занавеса из ткани бытия, имеющей ужасающую фактуру, однако находящееся, тем не менее, в пределах досягаемости. В некоторый момент времени неизвестное становится известным. Непознаваемое же суть нечто неописуемое и не поддающееся ни осмыслению, ни осознанию. Непознаваемое никогда не перейдет в разряд известного, но тем не менее оно всегда где-то рядом, оно захватывает и восхищает нас своим великолепием, и в то же время грандиозность и безграничность его приводят нас в смертельный ужас.

He said that there were a series of truths that seers, old and new, had discovered about awareness, and that such truths had been arranged in a specific sequence for purposes of comprehension.

He explained that the mastery of awareness consisted in internalizing the total sequence of such truths. The first truth, he said, was that our familiarity with the world we perceive compels us to believe that we are surrounded by objects, existing by themselves and as themselves, just as we perceive them, whereas, in fact, there is no world of objects, but a universe of the Eagle’s emanations.

He told me then that before he could explain the Eagle’s emanations, he had to talk about the known, the unknown, and the unknowable. Most of the truths about awareness were discovered by the old seers, he said. But the order in which they were arranged had been worked out by the new seers. And without that order those truths were nearly incomprehensible.

He said that not to seek order was one of the great mistakes that the ancient seers made. A deadly consequence of that mistake was their assumption that the unknown and the unknowable are the same thing. It was up to the new seers to correct that error. They set up boundaries and defined the unknown as something that is veiled from man, shrouded perhaps by a terrifying context, but which, nonetheless, is within man’s reach. The unknown becomes the known at a given time. The unknowable, on the other hand, is the indescribable, the unthinkable, the unrealizable. It is something that will never be known to us, and yet it is there, dazzling and at the same time horrifying in its vastness.

— Но как новые видящие отличают одно от другого? — поинтересовался я.

— Есть правило, — сказал дон Хуан. — Очень простое правило. Перед лицом неизвестного человек отважен. Неизвестное обладает свойством давать нам надежду и ощущение счастья. Человек чувствует себя сильным, дерзким и бодрым. И даже беспокойство, при этом возникающее, действует благотворно. Новые видящие увидели: неизвестное раскрывает все лучшие стороны человеческой природы.

Но когда принимаемое за неизвестное оказывается непознаваемым, результаты бывают катастрофическими. Видящий чувствует, что истощен и вконец запутан. Им овладевает глубочайшая подавленность. Тело теряет тонус, ясность и уравновешенность улетучиваются. Ведь непознаваемое не дает энергии. Оно находится вне пределов досягаемости человеческого существа, в области, вторгаться в которую не следует ни бездумно, ни даже с величайшей осмотрительностью. Новые видящие поняли, что даже за намек на контакт с непознаваемым приходится платить поистине непомерную цену.

Дон Хуан объяснил, что новым видящим пришлось продираться сквозь почти непреодолимые дебри старой традиции. В начале нового цикла никто из них не знал, какие из превеликого множества традиционных магических практик были правильными, а какие — нет. Было вполне очевидно, что с древними видящими случилось что-то не то, но что именно — этого новые видящие не знали. Поэтому за отправную точку они взяли следующую установку: ошибочным было все, что делали их предшественники. Древние видящие были мастерами по части заблуждений и безосновательных догадок. Прежде всего они вообразили, что их мастерство в видении дает им гарантию безопасности. Они решили, что они неприкосновенны. И они думали так до тех пор, пока завоеватели не сокрушили их, предав большинство из них жуткой мучительной смерти. У древних видящих не было никакой защиты, кроме полной убежденности в своей неуязвимости.

«How can seers make the distinction between the two?» I asked.

«There is a simple rule of thumb,» he said. «In the face of the unknown, man is adventurous. It is a quality of the unknown to give us a sense of hope and happiness. Man feels robust, exhilarated. Even the apprehension that it arouses is very fulfilling. The new seers saw that man is at his best in the face of the unknown.»

He said that whenever what is taken to be the unknown turns out to be the unknowable the results are disastrous. Seers feel drained, confused. A terrible oppression takes possession of them. Their bodies lose tone, their reasoning and sobriety wander away aimlessly, for the unknowable has no energizing effects whatsoever. It is not within human reach; therefore, it should not be intruded upon foolishly or even prudently. The new seers realized that they had to be prepared to pay exorbitant prices for the faintest contact with it.

Don Juan explained that the new seers had had formidable barriers of tradition to overcome. At the time when the new cycle began, none of them knew for certain which procedures of their immense tradition were the right ones and which were not. Obviously, something had gone wrong with the ancient seers, but the new seers did not know what. They began by assuming that everything their predecessors had done was erroneous. Those ancient seers had been the masters of conjecture. They had, for one thing, assumed that their proficiency in seeing was a safeguard. They thought that they were untouchable?that is, until the invaders smashed them, and put most of them to horrendous deaths. The ancient seers had no protection whatsoever, despite their total certainty that they were invulnerable.

 

Новые видящие не стали тратить время попусту на попытки разобраться, в чем ошибка. Вместо этого они взялись за исследование неизвестного, чтобы определить, в чем различие между неизвестным и непознаваемым.

— Как они исследовали неизвестное, дон Хуан?

— Посредством контролируемого использования видения, — ответил он.

The new seers did not waste their time in speculations about what went wrong. Instead, they began to map the unknown in order to separate it from the unknowable.

«How did they map the unknown, don Juan?» I asked.

«Through the controlled use of seeing,» he replied.

Я сказал, что спрашиваю о том, в чем заключается исследование неизвестного.

— Исследование неизвестного заключается в том, чтобы сделать его доступным нашему восприятию. Постоянная практика видения позволила новым видящим обнаружить, что неизвестное и известное в принципе составляют одно целое, поскольку и то и другое лежат в пределах возможного для человеческого восприятия. В некоторый момент видящий может покинуть сферу известного и войти в неизвестное.

То же, что находится за пределами потенциальных возможностей нашего восприятия, суть непознаваемое. И способность отличать его от неизвестного имеет критическое значение. Если видящий путает их, то, столкнувшись с непознаваемым, он оказывается в крайне незавидном положении.

Древние видящие — когда это с ними произошло, — решили, что что-то не так в их практике. На самом же деле они просто столкнулись с вещами, лежащими вне пределов человеческого постижения. Однако это им и в голову не приходило, что с их стороны оказалось чудовищной ошибкой, за которую они дорого заплатили.

— А после того, как различие между неизвестным и непознаваемым было осознано, — что произошло тогда? — поинтересовался я.

— Начался новый цикл, — ответил дон Хуан. — Это различие и есть то, что разделяет древний и новый циклы. Ведь именно его понимание и лежит в основе всех достижений новых видящих.

I said that what I had meant to ask was, what was entailed in mapping the unknown?

He answered that mapping the unknown means making it available to our perception. By steadily practicing seeing, the new seers found that the unknown and the known are really on the same footing, because both are within the reach of human perception. Seers, in fact, can leave the known at a given moment and enter into the unknown.

Whatever is beyond our capacity to perceive is the unknowable. And the distinction between it and the knowable is crucial. Confusing the two would put seers in a most precarious position whenever they are confronted with the unknowable.

«When this happened to the ancient seers,» don Juan went on, «they thought their procedures had gone haywire. It never occurred to them that most of what’s out there is beyond our comprehension. It was a terrifying error of judgment on their part, for which they paid dearly.»

«What happened after the distinction between the unknown and the unknowable was realized?» I asked.

«The new cycle began,» he replied. «That distinction is the frontier between the old and the new. Everything that the new seers have done stems from understanding that distinction.»

Далее дон Хуан рассказал о том, что видение явилось критическим элементом как в разрушении мира древних видящих, так и в формировании нового подхода. Именно посредством видения новые видящие открыли некоторые неопровержимые факты, из которых последовал целый ряд выводов, совершивших революцию во взглядах видящих на природу человека и мира. Благодаря этим выводам появилась возможность для начала нового цикла, и были эти выводы именно теми истинами об осознании, которые излагал мне дон Хуан.

Он предложил прогуляться к центру города и побродить по площади. По пути речь зашла о технике и приборах для точных измерений. Дон Хуан заметил, что приборы являются всего лишь продолжениями наших органов чувств. Я же придерживался мнения, согласно которому некоторые приборы нельзя отнести к данной категории, поскольку они выполняют функции, на которые мы не способны по чисто физиологическим причинам.

— Наши органы чувств способны на все, — заверил меня дон Хуан.

— Хорошо, вот тебе пример: приборы, способные принимать радиосигналы, приходящие из открытого космоса, — заявил я. — А наши органы чувств этого делать не могут.

— А я на этот счет несколько иного мнения, — не согласился дон Хуан. — Я полагаю, что наши органы чувств способны воспринимать все, что нас окружает.

Don Juan said that seeing was the crucial element in both the destruction of the ancient seers’ world and in the reconstruction of the new view. It was through seeing that the new seers discovered certain undeniable facts, which they used to arrive at certain conclusions, revolutionary to them, about the nature of man and the world. These conclusions, which made the new cycle possible, were the truths about awareness he was explaining to me.

Don Juan asked me to accompany him to the center of town for a stroll around the square. On our way, we began to talk about machines and delicate instruments. He said that instruments are extensions of our senses, and I maintained that there are instruments that are not in that category, because they perform functions that we are not physiologically capable of performing.

«Our senses are capable of everything,» he asserted.

«I can tell you offhand that there are instruments that can detect radio waves that come from outer space,» I said. «Our senses cannot detect radio waves.»

«I have a different idea,» he said. «I think our senses can detect everything we are surrounded by.»

— Ладно, тогда как насчет ультразвука? — не унимался я. — У нас нет органических чувств для его восприятия.

— Видящие убеждены — мы имеем понятие лишь о крошечной частичке самих себя, — ответил он.

На некоторое время дон Хуан погрузился в размышление, словно пытаясь решить, что сказать дальше. Потом он с улыбкой заговорил:

— Как я уже сказал, первая из истин об осознании состоит в следующем: окружающий мир в действительности совсем иной, нежели мы его себе представляем. Мы полагаем, что имеем дело с миром объектов, однако он таковым не является. Дон Хуан замолчал, как бы оценивая впечатление, которое произвели на меня его слова.

Я сказал, что согласен с ним, поскольку любой объект можно рассматривать как поле энергии. Дон Хуан заметил, что с моей стороны это лишь чисто интеллектуальное приближение к истине. Однако сформулировать нечто на основании голых рассуждений — вовсе не значит удостовериться в этом на практике. Его абсолютно не интересует мое согласие или несогласие. Ему нужно, чтобы я попытался постичь внутреннюю сущность этой истины.

«What about the case of ultrasonic sounds?» I insisted. «We don’t have the organic equipment to hear them.»

«It is the seers’ conviction that we’ve tapped a very small portion of ourselves,» he replied.

He immersed himself in thought for a while as if he were trying to decide what to say next. Then he smiled.

«The first truth about awareness, as I have already told you,» he began, «is that the world out there is not really as we think it is. We think it is a world of objects and it’s not.»

He paused as if to measure the effect of his words. I told him that I agreed with his premise, because everything could be reduced to being a field of energy. He said that I was merely intuiting a truth, and that to reason it out was not to verify it. He was not interested in my agreement or disagreement, he said, but in my attempt to comprehend what was involved in that truth.

— Ты не способен воочию убедиться в том, что все объекты этого мира — лишь поля энергии, — пояснил он. — Как и любой обычный человек. Если бы ты умел их видеть, ты был бы видящим, и в этом случае ты сам мог бы объяснить все, что касается осознания. Понимаешь, что я имею в виду?

Затем он сказал, что умозаключения, полученные на чисто интеллектуальной основе, мало что способны изменить в нашей жизни. Отсюда — масса примеров, когда люди, имея по какому-либо поводу совершенно четкие убеждения, действуют диаметрально противоположным образом, в качестве оправдания ссылаясь единственно на то, что человеку свойственно ошибаться.

— Итак, первая истина: мир таков, каким он выглядит, но в то же время он таковым не является, — продолжал дон Хуан. — Он не настолько плотен и реален, как мы привыкли считать, основываясь на своем восприятии, по в то же время он не является и миражом. Мир не иллюзорен, как иногда утверждают, он вполне реален. Но в то же время он и нереален. Обрати на это особое внимание. Тут недостаточно просто принять к сведению, тут необходимо понимание. Мы воспринимаем нечто. Это — точно установленный факт. Но то, что именно мы воспринимаем, не относится к числу фактов, столь же однозначно установленных. Ибо мы обучаемся тому, что и как воспринимать.

«You cannot witness fields of energy,» he went on. «Not as an average man, that is. Now, if you were able to see them, you would be a seer, in which case you would be explaining the truths about awareness. Do you understand what I mean?»

He went on to say that conclusions arrived at through reasoning had very little or no influence in altering the course of our lives. Hence, the countless examples of people who have the clearest convictions and yet act diametrically against them time and time again; and have as the only explanation for their behavior the idea that to err is human.

«The first truth is that the world is as it looks and yet it isn’t,» he went on. «It’s not as solid and real as our perception has been led to believe, but it isn’t a mirage either. The world is not an illusion, as it has been said to be; it’s real on the one hand, and unreal on the other. Pay close attention to this, for it must be understood, not just accepted. We perceive. This is a hard fact. But what we perceive is not a fact of the same kind, because we learn what to perceive.

Имеется нечто, воздействующее на наши органы чувств. Это — та часть, которая реальна. Нереальная же часть суть то, что нам говорят об этом нечто наши органы чувств. Рассмотрим, к примеру, гору. Наши органы чувств говорят нам, что она — объект. Она имеет размер, цвет, форму. Мы даже подразделяем горы на вполне определенные категории. И здесь все верно, за исключением одной детали. Нам никогда не приходит в голову, что роль наших органов чувств весьма поверхностна. Способ, которым они воспринимают, обусловлен особым свойством нашего осознания. Именно это свойство заставляет их работать так, а не иначе.

Я начал было снова соглашаться с ним, но вовсе не потому, что мне этого хотелось, поскольку я не совсем ясно понимал, что он имеет в виду. Это скорее была реакция на ситуацию. Я ощущал некую угрозу. Дон Хуан заставил меня замолчать.

— Термин «мир», — продолжал он, — я использую, чтобы обозначить все то, что нас окружает. У меня, разумеется, есть более удачный термин, но для тебя он будет совершенно непостижим. Видящие утверждают, что мир объектов существует лишь постольку, поскольку наше осознание делает его таковым. В реальности же есть лишь эманации Орла — текучие, вечно меняющиеся, и в то же время неизменные, вечные.

«Something out there is affecting our senses. This is the part that is real. The unreal part is what our senses tell us is there. Take a mountain, for instance. Our senses tell us that it is an object. It has size, color, form. We even have categories of mountains, and they are downright accurate. Nothing wrong with that; the flaw is simply that it has never occurred to us that our senses play only a superficial role. Our senses perceive the way they do because a specific feature of our awareness forces them to do so.»

I began to agree with him again, but not because I wanted to, for I had not quite understood his point. Rather, I was reacting to a threatening situation. He made me stop.

«I’ve used the term the world,» don Juan went on, «to mean everything that surrounds us. I have a better term, of course, but it would be quite incomprehensible to you. Seers say that we think there is a world of objects out there only because of our awareness. But what’s really out there are the Eagle’s emanations, fluid, forever in motion, and yet unchanged, eternal.»

Я собрался было спросить, что это такое — эманации Орла. Но дон Хуан жестом остановил меня. Он объяснил, что одним из наиболее драматических откровений, оставленных нам в наследство древними видящими, было их открытие причины бытия всех существ, обладающих способностью воспринимать. Все они существуют для того, чтобы накапливать осознание. Это открытие дон Хуан назвал колоссальным.

Полушутя он спросил, могу ли я лучше ответить на вопрос о смысле жизни, вечно не дающий человеку покоя. Я немедленно занял оборонительную позицию и принялся спорить. Я сказал, что сам по себе этот вопрос лишен смысла, поскольку логический ответ на него невозможен. И вообще, говоря об этом, мы неизбежно придем к обсуждению религиозных доктрин, и сам вопрос, таким образом, неизбежно сведется к вопросу о вере.

Но дон Хуан сказал: — Древние видящие не только рассуждали о вере. Конечно, они были не столь практичны, как новые видящие, но их практичности все же хватало на то, чтобы знать, что именно они видели. Я же своим вопросом, который привел тебя в такое смущение, пытался подчеркнуть лишь одно: наше рациональное мышление в одиночку не способно справиться с ответом на вопрос о смысле нашего существования. Каждая попытка неизменно сводится к вопросу о вере. Древние видящие пошли по иному пути. И им удалось отыскать ответ, который не связан с одной только верой.

He stopped me with a gesture of his hand just as I was about to ask him what the Eagle’s emanations were. He explained that one of the most dramatic legacies the old seers had left us was their discovery that the reason for the existence of all sentient beings is to enhance awareness. Don Juan called it a colossal discovery.

In a half-serious tone he asked me if I knew of a better answer to the question that has always haunted man: the reason for our existence. I immediately took a defensive position and began to argue about the meaninglessness of the question because it cannot be logically answered. I told him that in order to discuss that subject we would have to talk about religious beliefs and turn it all into a matter of faith.

«The old seers were not just talking about faith,» he said. «They were not as practical as the new seers, but they were practical enough to know what they were seeing. What I was trying to point out to you with that question, which has rattled you so badly, is that our rationality alone cannot come up with an answer about the reason for our existence. Every time it tries, the answer turns into a matter of beliefs. The old seers took another road, and they did find an answer which doesn’t involve faith alone.»

Дон Хуан сказал, что древние видящие смогли увидеть неописуемую силу, являющуюся источником бытия всех существ, хотя для этого им и приходилось подвергать себя невероятным опасностям. Эту силу древние видящие назвали Орлом, поскольку те немногие взгляды мельком, которые позволили им увидеть эту силу, создали у них впечатление, что она напоминает нечто похожее на бесконечно огромного черно-белого орла.

Они увидели, что именно Орел наделяет осознанием. Он создает живые существа таким образом, чтобы они в процессе жизни могли обогащать осознание, полученное от него вместе с жизнью. И еще они увидели, что именно Орел пожирает обогащенное осознание, отбирая его у существ в момент их смерти.

— И потому, когда древние видящие утверждали, что смысл жизни состоит в накоплении и развитии осознания, — продолжал дон Хуан, — речь шла не о вере и не о логическом умозаключении. Они это увидели.

Они увидели, как осознание живых существ отлетает в момент смерти и, подобно светящимся клубкам ваты, поднимается прямо к клюву Орла и им поглощается. И потому для древних видящих был очевиден факт: смысл жизни всех существ — в обогащении осознания, которым питается Орел.

Дону Хуану потребовалось ненадолго отправиться куда-то по делам, поэтому он на время прервал свои объяснения. Нестор отвез его в Оахаку. Провожая их, я вспомнил, что в начале нашего с доном Хуаном знакомства я воспринимал его заявления насчет поездок по делам как своего рода эвфемизмы. Я думал, что стоит за этим нечто совсем другое. Но постепенно до меня дошло — его слова на самом деле соответствуют реальному положению вещей. У него действительно были какие-то дела в разных местах. Каждый раз перед такой поездкой дон Хуан надевал костюм-тройку — а их у него было довольно много — и становился похожим на кого угодно, но только не на знакомого мне старика-индейца. Как-то раз я даже высказался насчет совершенства этих его перевоплощений.

He said that the old seers, risking untold dangers, actually saw the indescribable force which is the source of all sentient beings. They called it the Eagle, because in the few glimpses that they could sustain, they saw it as something that resembled a black-and-white eagle of infinite size.

They saw that it is the Eagle who bestows awareness. The Eagle creates sentient beings so that they will live and enrich the awareness it gives them with life. They also saw that it is the Eagle who devours that same enriched awareness after making sentient beings relinquish it at the moment of death.

«For the old seers,» don Juan went on, «to say that the reason for existence is to enhance awareness is not a matter of faith or deduction. They saw it.

«They saw that the awareness of sentient beings flies away at the moment of death and floats like a luminous cotton puff right into the Eagle’s beak to be consumed. For the old seers that was the evidence that sentient beings live only to enrich the awareness that is the Eagle’s food.»

Don Juan’s elucidation was interrupted because he had to leave on a short business trip. Nestor drove him to Oaxaca. As I saw them off, I remembered that at the beginning of my association with don Juan, every time he mentioned a business trip I thought he was employing a euphemism for something else. I eventually realized that he meant what he said. Whenever such a trip was about to take place, he would put on one of his many immaculately tailored three-piece suits and would look like anything but the old Indian I knew. I had commented to him about the sophistication of his metamorphosis.

— Нагваль должен обладать гибкостью, достаточной для того, чтобы уметь становиться кем угодно, — объяснил мне тогда дон Хуан. — Быть Нагвалем, кроме всего прочего, значит не иметь слабых мест, которые необходимо защищать. Запомни это хорошенько — нам еще не раз предстоит к этому вернуться.

И мы возвращались к этому моменту снова и снова. И действительно создавалось впечатление, что у дона Хуана нет слабых мест, нуждающихся в защите. Но в этот раз, пока он был в Оахаке, у меня все же возникла тень сомнения. Неожиданно меня осенило: у Нагваля есть нечто, подлежащее защите. Это нечто — описание Орла. Мне казалось, что оно действительно требует защиты, причем защиты весьма пристрастной.

Я пытался заговаривать об этом с видящими из отряда дона Хуана, но они уклонялись от ответа, заявляя, что я нахожусь под карантином, поэтому подобного рода беседы со мной запрещены до тех пор, пока дон Хуан не закончит свое объяснение.

«A nagual is someone flexible enough to be anything,» he had said. «To be a nagual, among other things, means to have no points to defend. Remember this?we’ll come back to it over and over.»

We had come back to it over and over, in every possible way; he did indeed seem to have no points to defend, but during his absence in Oaxaca I was given to just a shadow of doubt. Suddenly I realized that a nagual did have one point to defend?the description of the Eagle and what it does required, in my opinion, a passionate defense.

I tried to pose that question to some of don Juan’s companions, but they eluded my probings. They told me that I was in quarantine from that kind of discussion until don Juan had finished his explanation.

Поэтому едва дон Хуан вернулся и мы с ним присели, чтобы поговорить, я спросил его об этом.

— Истины, о которых я тебе рассказываю, вовсе не являются чем-то, что необходимо защищать, тем более — защищать с пристрастием, — ответил он. — И если ты полагаешь, что я пытаюсь их отстаивать, ты заблуждаешься. Эти истины были сформулированы и сведены воедино для того, чтобы облегчить воину путь к просветлению, а вовсе не затем, чтобы служить некими сентиментальными откровениями личной веры. И когда я говорил о том, что нагвалю нечего защищать, я, кроме всего прочего, имел в виду также и то, что нагваль лишен каких бы то ни было пристрастий и привязанностей.

The moment he returned, we sat down to talk and I asked him about it.

«Those truths are not something to defend passionately,» he replied. «If you think that I’m trying to defend them, you are mistaken. Those truths were put together for the delight and enlightenment of warriors, not to engage any proprietary sentiments. When I told you that a nagual has no points to defend, I meant, among other things, that a nagual has no obsessions.»

Я сказал дону Хуану, что, похоже, не следую его учению, поскольку буквально одержим описанием Орла и его действий. Я снова и снова говорил о том, насколько устрашающее впечатление производит на меня эта идея.

— Это не идея, — поправил меня дон Хуан. — Это — факт. И факт, если хочешь знать, дьявольски жуткий. Видишь ли, новые видящие не занимались игрой в идеи.

— Хорошо, но тогда какого рода силой является Орел? — спросил я.

— Пожалуй, я не знаю, как ответить на этот вопрос. Для видящих Орел настолько же реален, насколько реальны для тебя гравитация и время. И настолько же абстрактен и непостижим.

I told him that I was not following his teachings, for I had become obsessed with his description of the Eagle and what it does. I remarked over and over about the awesomeness of such an idea.

«It is not just an idea,» he said. «It is a fact. And a damn scary one if you ask me. The new seers were not simply playing with ideas.»

«But what kind of a force would the Eagle be?»

«I wouldn’t know how to answer that. The Eagle is as real for the seers as gravity and time are for you, and just as abstract and incomprehensible.»

— Минуточку, дон Хуан! Гравитация и время — понятия действительно абстрактные, но ведь они соответствуют реальным явлениям, поддающимся изучению. Есть целые области науки, им посвященные.

— Орел и его эманации точно так же поддаются изучению, — возразил дон Хуан. — И область, к которой относится знание новых видящих, как раз этому и посвящена.

Тогда я попросил объяснить, что такое эманации Орла.

Дон Хуан сказал, что эманации Орла — это неизменная вещь-в-себе, они пронизывают все сущее, как познаваемое, так и непознаваемое.

— Нет никакой возможности описать словами, что в действительности представляют собой эманации Орла, — пояснил он. — Видящий должен увидеть их сам.

— А ты их видел, дон Хуан?

— Разумеется, но тем не менее, я не сумею рассказать тебе, что это такое. Просто присутствие чего-то, как бы масса какого-то качества или состояния, давление, которое ослепляет. Можно лишь мельком взглянуть на них, впрочем, как и на самого Орла.

«Wait a minute, don Juan. Those are abstract concepts, but they do refer to real phenomena that can be corroborated. There are whole disciplines dedicated to that.»

«The Eagle and its emanations are equally corroboratable,» don Juan retorted. «And the discipline of the new seers is dedicated to doing just that.»

I asked him to explain what the Eagle’s emanations are.

He said that the Eagle’s emanations are an immutable thing in itself, which engulfs everything that exists, the knowable and the unknowable.

«There is no way to describe in words what the Eagle’s emanations really are,» don Juan continued. «A seer must witness them.»

«Have you witnessed them yourself, don Juan?»

«Of course I have, and yet I can’t tell you what they are. They are a presence, almost a mass of sorts, a pressure that creates a dazzling sensation. One can catch only a glimpse of them, as one can catch only a glimpse of the Eagle itself.»

То есть ты мог бы сказать, что Орел является источником эманаций? Так, дон Хуан?

— Орел, вне всякого сомнения, является источником своих эманаций. Это очевидно, и говорить тут не о чем.

— Нет, я имею в виду — в смысле визуального восприятия.

— Орел не имеет никакого отношения к визуальному восприятию. Видящий воспринимает Орла всем своим телом, всем своим существом. В каждом из нас присутствует нечто, способное заставить нас воспринимать всем телом. Видящие объясняют процесс видения Орла очень просто. Человек составлен эманациями Орла. Поэтому для восприятия Орла он должен обратиться к самому себе, к своим собственным составляющим. Вот тут и возникают сложности, связанные с осознанием: оно запутывается. И в критический момент, когда эманации внутри и эманации вовне должны просто обнаружить взаимное соответствие, осознание вмешивается и принимается за построение интерпретаций. В результате возникает видение Орла и его эманаций. Но в действительности ни Орла, ни его эманаций не существует. Уяснить же истинную сущность того, что существует на самом деле, не в состоянии ни одно живое существо.

«Would you say, don Juan, that the Eagle is the source of the emanations?»

«It goes without saying that the Eagle is the source of its emanations.»

«I meant to ask if that is so visually.»

«There is nothing visual about the Eagle. The entire body of a seer senses the Eagle. There is something in all of us that can make us witness with our entire body. Seers explain the act of seeing the Eagle in very simple terms: because man is composed of the Eagle’s emanations, man need only revert back to his components. The problem arises with man’s awareness; it is his awareness that becomes entangled and confused. At the crucial moment when it should be a simple case of the emanations acknowledging themselves, man’s awareness is compelled to interpret. The result is a vision of the Eagle and the Eagle’s emanations. But there is no Eagle and no Eagle’s emanations. What is out there is something that no living creature can grasp.»

Я поинтересовался, почему источник эманаций назвали Орлом. Потому ли, что орлам вообще люди склонны приписывать важные свойства?

— Просто в данном случае нечто непознаваемое смутно напоминает образ из сферы известного. И в результате орлам стали приписывать свойства, которыми они никогда не обладали. Но подобные вещи происходят всегда, когда впечатлительные люди берутся за то, что требует абсолютной уравновешенности. Ведь среди видящих встречаются самые разные типы.

— То есть ты хочешь сказать, что существуют различные типы видящих?

— Нет. Я хочу сказать, что существует масса сентиментальных глупцов, которые становятся видящими. Ведь видящие — человеческие существа, не лишенные множества слабостей. Нет, не так. Человеческие существа, нелишенные множества слабостей, способны стать видящими. Это подобно тому, как иногда жалкие людишки становятся отличными учеными.

I asked him if the source of the emanations was called the Eagle because eagles in general have important attributes.

«This is simply the case of something unknowable vaguely resembling something known,» he replied. «On account of that, there have certainly been attempts to imbue eagles with attributes they don’t have. But that always happens when impressionable people learn to perform acts that require great sobriety. Seers come in all sizes and shapes.»

«Do you mean to say that there are different kinds of seers?»

«No. I mean that there are scores of imbeciles who become seers. Seers are human beings full of foibles, or rather, human beings full of foibles are capable of becoming seers. Just as in the case of miserable people who become superb scientists.

Такие видящие забывают о том удивительном чуде, каковым является мир. И когда жалкий человек становится видящим, сам факт его способности видеть полностью захватывает его. Он воображает себя гением, считая, что все остальное не имеет значения. Чтобы прорваться сквозь почти непреодолимую расхлябанность обычного человеческого состояния, видящий должен обладать абсолютной безупречностью. И сама по себе способность видеть имеет значение лишь постольку поскольку. Гораздо важнее другое — что именно видящий делает с тем, что он видит. «The characteristic of miserable seers is that they are willing to forget the wonder of the world. They become overwhelmed by the fact that they see and believe that it’s their genius that counts. A seer must be a paragon in order to override the nearly invincible laxness of our human condition. More important than seeing itself is what seers do with what they see.»

— Что ты имеешь в виду, дон Хуан?

— А ты посмотри, что с нами сотворили некоторые из видящих. Ведь мы накрепко приклеены к навязанному нам образу Орла, пожирающего нас в миг нашей смерти.

Потом он сказал, что в таком варианте описания налицо некоторая ущербность и что лично ему не нравится идея относительно чего-то нас пожирающего. С его точки зрения точнее было бы говорить о некой силе, притягивающей осознание существ подобно тому, как магнит притягивает опилки. В момент смерти под действием этой грандиозной силы происходит дезинтеграция всего нашего существа. И вообще нелепо представлять такое явление в виде пожирающего нечто Орла, поскольку неописуемое таинственное действо превращается тем самым в тривиальное принятие пищи.

— Тогда я — очень-очень обычный человек, — заявил я. — Потому что описание пожирающего нас Орла произвело на меня потрясающее впечатление.

— Не спеши. Действительное впечатление можно будет оценить лишь тогда, когда ты сам все это увидишь, — сказал дон Хуан. — Но не следует упускать из виду: наши недостатки и недоработки никуда не исчезают. Они остаются с нами даже после того как мы становимся видящими. И ты, когда увидишь эту силу, возможно, примешь версию тех слабых видящих, которые назвали ее Орлом. По крайней мере, так в свое время поступил я. Но ты можешь и не согласиться с ними, попытавшись противостоять склонности описывать непостижимое с помощью тривиальных человеческих образов. Возможно, тебе удастся подобрать другое, новое название, и оно окажется более точным.

«What do you mean by that, don Juan?»

«Look at what some seers have done to us. We are stuck with their vision of an Eagle that rules us and devours us at the moment of our death.»

He said that there is a definite laxness in that version, and that personally he did not appreciate the idea of something devouring us. For him, it would be more accurate to say that there is a force that attracts our consciousness, much as a magnet attracts iron shavings. At the moment of dying, all of our being disintegrates under the attraction of that immense force. That such an event was interpreted as the Eagle devouring us he found grotesque, because it turns an indescribable act into something as mundane as eating.

«I’m a very average man,» I said. «The description of an Eagle that devours us had a great impact on me.»

«The real impact can’t be measured until the moment when you see it yourself,» he said. «But you must bear in mind that our flaws remain with us even after we become seers. So when you see that force, you may very well agree with the lax seers who called it the Eagle, as I did myself. On the other hand, you may not. You may resist the temptation to ascribe human attributes to what is incomprehensible, and actually improvise a new name for it, a more accurate one.»

— Видящие, способные видеть эманации Орла, часто называют их «командами», — сказал дон Хуан. — Я, в общем-то, не возражаю против такого названия, но сам привык к названию «эманации». Это явилось следствием реакции на то предпочтение, которое мой бенефактор отдавал термину «команды». Я думаю, этот термин в большей степени соответствовал его сильному и жесткому характеру, чем моему. Мне хотелось чего-нибудь менее персонифицированного. По-моему, «команды» звучит как-то более по-человечески, хотя такой термин действительно соответствует сути явления, ибо это именно команды.

Дон Хуан сказал, что видеть эманации Орла — значит стремиться к катастрофе. Новые видящие очень скоро обнаружили, с какими огромнейшими трудностями это связано. И только после массы трагических неудач, постигших многих из них при исследовании неизвестного и попытках отделить его от непознаваемого, им удалось, наконец, понять что все в мире образовано эманациями Орла. Лишь малая часть этих эманаций находится в пределах досягаемости человеческого осознания. И лишь незначительная доля этой малой части доступна восприятию обычного человека в его повседневной жизни. Эта крохотная частичка эманаций Орла и есть известное. Та малая часть, которая в принципе доступна человеческому осознанию, — это неизвестное. Все же остальное — таинственное и неизмеримо огромное — это непознаваемое.

В продолжение разговора дон Хуан сообщил мне, что новые видящие, имея ориентацию прагматическую, мгновенно обнаружили, что эманации обладают силой тотального диктата. Все без исключения существа вынуждены задействовать эманации Орла, даже не отдавая себе отчета в том, что это такое. Организм любого существа устроен таким образом, что захватывает определенную полосу эманаций, причем каждый вид задействует при этом эманации свойственного ему определенного диапазона. Эманации же в свою очередь оказывают на организмы огромное давление. Это давление и является тем фактором, посредствам которого существо воспринимает соответствующую его диапазону картину мира.

«Seers who see the Eagle’s emanations often call them commands,» don Juan said. «I wouldn’t mind calling them commands myself if I hadn’t got used to calling them emanations. It was a reaction to my benefactor’s preference; for him they were commands. I thought that term was more in keeping with his forceful personality than with mine. I wanted something impersonal. Commands sounds too human to me, but that’s what they really are, commands.»

Don Juan said that to see the Eagle’s emanations is to court disaster. The new seers soon discovered the tremendous difficulties involved, and only after great tribulations in trying to map the unknown and separate it from the unknowable did they realize that everything is made out of the Eagle’s emanations. Only a small portion of those emanations is within reach of human awareness, and that small portion is still further reduced, to a minute fraction, by the constraints of our daily lives. That minute fraction of the Eagle’s emanations is the known; the small portion within possible reach of human awareness is the unknown, and the incalculable rest is the unknowable.

He went on to say that the new seers, being pragmatically oriented, became immediately cognizant of the compelling power of the emanations. They realized that all living creatures are forced to employ the Eagle’s emanations without ever knowing what they are. They also realized that organisms are constructed to grasp a certain range of those emanations and that every species has a definite range. The emanations exert great pressure on organisms, and through that pressure organisms construct their perceivable world.

— В нашем варианте — я говорю о человеческих существах — мы интерпретируем воспринимаемые нами эманации как объективную реальность, — продолжал дон Хуан. — Однако человек способен воспринимать настолько мизерную часть эманаций Орла, что просто нелепо и смешно придавать сколько-нибудь серьезное значение нашему восприятию. И в то же время мы воспринимаем нечто, что невозможно игнорировать. Для того, чтобы все это выяснить, новым видящим пришлось пройти суровый путь, полный смертельных опасностей.

Дон Хуан сидел на своем обычном месте в большой комнате. Раньше здесь не было мебели, и все садились на циновки, расстеленные прямо на полу. Но Кэрол — женщина-нагваль — достала очень удобные кресла для тех случаев, когда мы с ней по очереди читали дону Хуану стихи испаноязычных поэтов. Едва я опустился в кресло, дон Хуан заговорил:

— Я хочу, чтобы ты четко отдавал себе отчет в том, чем именно мы сейчас занимаемся. Мы говорим об искусстве осознания. И те истины, о которых идет речь, суть принципы этого искусства.

«In our case, as human beings,» don Juan said, «we employ those emanations and interpret them as reality. But what man senses is such a small portion of the Eagle’s emanations that it’s ridiculous to put much stock in our perceptions, and yet it isn’t possible for us to disregard our perceptions. The new seers found this out the hard way?after courting tremendous dangers.»

Don Juan was sitting where he usually sat in the large room. Ordinarily there was no furniture in that room?people sat on mats on the floor?but Carol, the nagual woman, had managed to furnish it with very comfortable armchairs for the sessions when she and I took turns reading to him from the works of Spanish-speaking poets.

«I want you to be very aware of what we are doing,» he said as soon as I sat down. «We are discussing the mastery of awareness. The truths we’re discussing are the principles of that mastery.»

Дон Хуан добавил, что в процессе изложения учения для правой стороны он демонстрировал эти принципы мне — находившемуся в обычном состоянии сознания — с помощью своего друга-видящего Хенаро. Причем Хенаро обходился с моим осознанием со всем юмором и непочтительностью, которые свойственны новым видящим.

— Вообще-то, именно Хенаро должен был бы рассказывать тебе об Орле, — сказал дон Хуан. — Но его версия слишком уж легкомысленна. Он считает, что видящие, назвавшие эту силу Орлом, либо были потрясающими тупицами, либо сыграли грандиозную шутку. Ведь орлы не только откладывают яйца, из них выходит также и еще кое-что…

Дон Хуан расхохотался, объяснив, что комментарии Хенаро по данному вопросу представляются ему настолько удачными, что удержаться от смеха нет никакой возможности. И еще он сказал, что, если бы первичное описание Орла пришлось делать новым видящим, оно безусловно было бы наполовину издевательским. Я сказал, что на каком-то уровне воспринимаю Орла как поэтический образ, и в таком качестве он меня воодушевляет, однако на некотором уровне он приводит меня в ужас, поскольку воспринимается совершенно буквально.

He added that in his teachings for the right side he had demonstrated those principles to my normal awareness with the help of one of his seer companions, Genaro, and that Genaro had played around with my awareness with all the humor and irreverence for which the new seers were known.

«Genaro is the one who should be here telling you about the Eagle,» he said, «except that his versions are too irreverent. He thinks that the seers who called that force the Eagle were either very stupid or were making a grand joke, because eagles not only lay eggs, they also lay turds.»

Don Juan laughed and said that he found Genaro’s comments so appropriate that he couldn’t resist laughter. He added that if the new seers had been the ones to describe the Eagle the description would certainly have been made half in fun. I told don Juan that on one level I took the Eagle as a poetic image, and as such it delighted me, but on another level I took it literally, and that terrified me.

— Страх — одна из величайших сил в жизни воина; своего рода шпоры, не дающие расслабится, — объяснил дон Хуан.

Затем он напомнил мне, что описание Орла — наследие видящих древности. Новые видящие не утруждали себя составлением описаний, проведением параллелей и поиском каких бы то ни было сравнений и соответствий. Они стремились добраться непосредственно до истока всего сущего и предпринимали попытку за попыткой, последовательно подвергая себя совершенно невообразимым опасностям. И они увидели эманации Орла. Но вносить какие-либо изменения в описание Орла не стали. Ибо новые видящие чувствовали, что каждая попытка увидеть Орла требует слишком большого расхода энергии. Они считали, что видящие древности уже заплатили достаточно высокую цену за те мимолетные взгляды, которые им удалось бросить на Орла.

— Но каким образом древние видящие пришли к тому, что занялись составлением описания Орла? — поинтересовался я.

— Для обучения им нужен был некоторый минимальный набор основных понятий о непознаваемом, — ответил дон Хуан. — Они решили эту проблему, создав общее примерное описание силы, которая правит всем. Но они не описали эманации, поскольку последние вообще не поддаются описанию языком сравнений. Возможно, иногда у кого-нибудь из видящих возникает потребность как-то объяснить или описать отдельные эманации, но такие случаи всегда останутся делом сугубо личным. Короче, удачного варианта описания эманаций, подобного описанию Орла, не существует.

«One of the greatest forces in the lives of warriors is fear,» he said. «It spurs them to learn.»

He reminded me that the description of the Eagle came from the ancient seers. The new seers were through with description, comparison, and conjecture of any sort. They wanted to get directly to the source of things and consequently risked unlimited danger to get to it. They did see the Eagle’s emanations. But they never tampered with the description of the Eagle. They felt that it took too much energy to see the Eagle, and that the ancient seers had already paid heavily for their scant glimpse of the unknowable.

«How did the old seers come around to describing the Eagle?» I asked.

«They needed a minimal set of guidelines about the unknowable for purposes of instruction,» he replied. «They resolved it with a sketchy description of the force that rules all there is, but not of its emanations, because the emanations cannot be rendered at all in a language of comparisons. Individual seers may feel the urge to make comments about certain emanations, but that will remain personal, in other words, there is no pat version of the emanations, as there is of the Eagle.»

— Похоже, новые видящие весьма склонны к абстракциям, — прокомментировал я. — Совсем как современные философы.

— Ничего подобного. Новые видящие — народ жутко практичный, — возразил дон Хуан. — Смотри: они не стали даже пытаться состряпать какую-нибудь рациональную теорию.

Абстрактными мыслителями, как объяснил далее дон Хуан, были как раз древние видящие. Они соорудили воистину исполинские нагромождения абстрактных трактовок, вполне соответствовавших их собственному духу и духу того времени. И совсем так же, как современные философы, древние видящие совершенно не были в состоянии хоть как-то управлять каскадами ситуаций, в которые попадали сами. Новые же видящие занялись лишь практической стороной дела, научившись видеть поток эманаций, а также то, как человек и другие существа используют их для создания воспринимаемого ими мира.

«The new seers seem to have been very abstract,» I commented. «They sound like modern-day philosophers.»

«No. The new seers were terribly practical men,» he replied. «They weren’t involved in concocting rational theories.»

He said that the ancient seers were the ones who were the abstract thinkers. They built monumental edifices of abstractions proper to them and their time. And just like the modern-day philosophers, they were not at all in control of their concatenations. The new seers, on the other hand, imbued with practicality, were able to see a flux of emanations and to see how man and other living beings utilize them to construct their perceivable world.

И как же их использует человек, дон Хуан?

— До идиотизма просто. Для видящего все люди — светящиеся существа. Светимость наша составлена эманациями Орла, заключенными в яйцеобразный кокон. И та мизерная часть всех эманаций, которая находится внутри кокона, и есть то, что делает нас людьми. Воспринимать же — значит устанавливать соответствие между эманациями внутри нашего кокона и эманациями вне его.

Видящий, к примеру, может увидеть эманации внутри любого живого существа и сказать, с какими из внешних эманаций они могут прийти в соответствие.

Я спросил, похожи ли эманации на лучи света.

— Нет. Ни капельки. Так было бы чересчур просто. Они не похожи ни на что, их невозможно описать. И в то же время лично я сказал бы, что они напоминают светящиеся нити. Непостижимо же в них то, что эти нити обладают самоосознанием. Нормальный разум обычного человека справиться с этим не в состоянии. Я не сумею объяснить тебе, что имеется в виду под самоосознанием эманаций. Поскольку я сам не знаю того, о чем говорю. Все, что лично мне известно, — и лишь об этом я могу тебе рассказать, — это то, что нити эманаций осознают себя, они пульсируют собственной жизнью, и их такое множество, что числа теряют всякий смысл. И каждая из них — сама вечность.

«How are those emanations utilized by man, don Juan?»

«It’s so simple it sounds idiotic. For a seer, men are luminous beings. Our luminosity is made up of that portion of the Eagle’s emanations which is encased in our egg-like cocoon. That particular portion, that handful of emanations that is encased, is what makes us men. To perceive is to match the emanations contained inside our cocoon with those that are outside.

«Seers can see, for instance, the emanations inside any living creature and can tell which of the outside emanations would match them.»

«Are the emanations like beams of light?» I asked.

«No. Not at all. That would be too simple. They are something indescribable. And yet, my personal comment would be to say that they are like filaments of light. What’s incomprehensible to normal awareness is that the filaments are aware. I can’t tell you what that means, because I don’t know what I am saying. All I can tell you with my personal comments is that the filaments are aware of themselves, alive and vibrating, that there are so many of them that numbers have no meaning and that each of them is an eternity in itself.»