Глава 5. Первое внимание

На следующий день мы позавтракали на рассвете. Затем дон Хуан сдвинул мой уровень осознания.

— Давай сегодня отправимся на первоначальную стоянку, — сказал дон Хуан, обращаясь к Хенаро.

— Можно, конечно… — сказал Хенаро и как-то сразу посерьезнел. Он взглянув на меня и добавил тихим голосом, как если бы не хотел, чтобы я его расслышал: — Думаешь, он готов? Не будет ли это слишком…

Всего за несколько секунд мой страх и подозрительность выросли до неимоверных размеров. Сердце заколотилось, меня прошиб пот. Дон Хуан подошел ко мне и, почти не скрывая своего веселья, заверил, что Хенаро просто потешается надо мной, — мы только прогуляемся туда, где тысячелетия назад жили самые первые видящие.

Пока дон Хуан говорил, я мельком взглянул на Хенаро. Тот медленно качал головой из стороны в сторону. Движение было совсем незаметным. Хенаро словно давал мне понять, что дон Хуан говорит неправду. Я едва не обезумел, находясь на грани истерики, и очнулся только когда Хенаро захохотал.

Я был ошеломлен тем, с какой легкостью менялись мои эмоциональные состояния — от практически неуправляемого взрыва до полного спада.

The following day we ate breakfast at dawn, then don Juan made me shift levels of awareness.

«Today, let’s go to an original setting,» don Juan said to Genaro.

«By all means,» Genaro said gravely. He glanced at me and then added in a low voice, as if not wanting me to overhear him, «Does he have to. . . perhaps it’s too much. . .»

In a matter of seconds my fear and suspicion escalated to unbearable heights. I was sweating and panting. Don Juan came to my side and, with an expression of almost uncontrollable amusement, assured me that Genaro was just entertaining himself at my expense, and that we were going to a place where the original seers had lived thousands of years ago.

As don Juan was speaking to me, I happened to glance at Genaro. He slowly shook his head from side to side. It was an almost imperceptible gesture, as if he were letting me know that don Juan was not telling the truth. I went into a state of nervous frenzy, near hysteria?and stopped only when Genaro burst into laughter.

I marveled how easily my emotional states could escalate to nearly unmanageable heights or drop to nothing.

Втроем мы вышли из дома Хенаро. Было раннее утро. Вскоре мы углубились в выветренные холмы, расстилавшиеся вокруг дома. Там мы остановились и сели на огромном плоском камне посреди свежевспаханного и, судя по всему, засеянного склона.

— Вот оно — изначальное место, — сказал мне дон Хуан. — В процессе объяснения нам предстоит прийти сюда еще раз.

— Ночью здесь случаются очень странные вещи, — сообщил Хенаро. — Нагваль Хулиан, по сути, поймал здесь союзника. Вернее, союзник…

Дон Хуан довольно явственно шевельнул бровями. Не договорив, Хенаро умолк и улыбнулся мне:

— Рановато для страшных историй. Подождем до темноты.

Don Juan, Genaro, and I left Genaro’s house in the early morning and traveled a short distance into the surrounding eroded hills. Presently we stopped and sat down on top of an enormous flat rock, on a gradual slope, in a corn field that seemed to have been recently harvested.

«This is the original setting,» don Juan said to me. «We’ll come back here a couple more times, during the course of my explanation.»

«Very weird things happen here at night,» Genaro said. «The nagual Julian actually caught an ally here. Or rather, the ally …»

Don Juan made a noticeable gesture with his eyebrows and Genaro stopped in mid-sentence. He smiled at me.

«It’s too early in the day for scary stories,» Genaro said. «Let’s wait until dark.»

Он встал и принялся красться на носках вокруг камня, выгнув назад спину.

— Что он говорил о том, как ваш бенефактор поймал здесь союзника? — обратился я к дону Хуану. Тот не ответил, глядя на ужимки Хенаро. Дон Хуан был от них в экстазе. Через некоторое время он, наконец, проговорил, все еще не сводя глаз с Хенаро:

— Хенаро имел в виду довольно сложный метод использования осознания.

He stood up and began creeping all around the rock, tiptoeing with his spine arched backward.

«What was he saying about your benefactor’s catching an ally here?» I asked don Juan.

He did not answer right away. He was ecstatic, watching Genaro’s antics.

«He was referring to some sophisticated use of awareness,» he finally replied, still staring at Genaro.

Хенаро тем временем полностью обошел вокруг камня и вернулся на свое место. Тяжело дыша, он сел на камень. Он почти задыхался. Дон Хуан, похоже, был просто в восторге от того, что только что проделал Хенаро. У меня же в очередной раз возникло ощущение, что они надо мной потешаются, замышляя нечто, о чем я не имею ни малейшего понятия:

Вдруг дон Хуан вновь принялся рассказывать. Звук его голоса меня успокоил. Он сказал, что в результате огромнейших усилий видящие пришли к следующему заключению: полностью развитое процессом жизни сознание взрослого человеческого существа называть осознанием некорректно, поскольку в результате определенных преобразований оно превращается в нечто гораздо более сложное, более мощное и более дееспособное. Это нечто видящие назвали вниманием.

— Откуда видящие узнали, что осознание человека растет и трансформируется? — спросил я.

Он ответил, что на каждом этапе развития человеческого существа некоторая полоса эманаций внутри кокона становится ярче. По мере накопления человеческим существом опыта эта полоса постепенно начинает излучать свет. В некоторых случаях свечение данной полосы эманаций становится настолько ярким, что она сливается с внешними эманациями. Наблюдая такое усиление свечения, видящие были вынуждены предположить: осознание — это как бы сырье, продуктом переработки и развития которого является внимание.

Genaro completed a circle around the rock and came back and sat down by me. He was panting heavily, almost wheezing, out of breath. Don Juan seemed fascinated by what Genaro had done. Again I had the feeling that they were amusing themselves at my expense, that both of them were up to something I knew nothing about.

Suddenly, don Juan began his explanation. His voice soothed me. He said that after much toiling, seers arrived at the conclusion that the consciousness of adult human beings, matured by the process of growth, can no longer be called awareness, because it has been modified into something more intense and complex, which seers call attention.

«How do seers know that man’s awareness is being cultivated and that it grows?» I asked.

He said that at a given time in the growth of human beings a band of the emanations inside their cocoons becomes very bright; as human beings accumulate experience, it begins to glow. In some instances, the glow of this band of emanations increases so dramatically that it fuses with the emanations from the outside. Seers, witnessing an enhancement of this kind, had to surmise that awareness is the raw material and attention the end product of maturation.

— Как видящие описывают внимание?

— Они говорят, что внимание суть упорядоченное и усиленное процессом жизни осознание, — ответил он.

Он добавил, что определения таят в себе определенную опасность: делая вещи более понятными, они их упрощают. В данном случае, давая определение вниманию, мы рискуем превратить чудесное магическое преобразование в нечто бытовое и невыразительное. Внимание — величайшее и, по сути, единственное достижение человека. Исходное осознание животного уровня трансформируется до состояния, охватывающего всю гамму человеческих проявлений. А видящие совершенствуют его еще больше — до тех пор, пока оно не охватит объем человеческих возможностей.

Я поинтересовался, существуют ли с точки зрения видящих какие-либо принципиальные различия между проявлениями и возможностями.

«How do seers describe attention?» I asked.

«They say that attention is the harnessing and enhancing of awareness through the process of being alive,» he replied.

He said that the danger of definitions is that they simplify matters to make them understandable; in this case, in defining attention, one runs the risk of transforming a magical, miraculous accomplishment into something commonplace. Attention is man’s greatest single accomplishment. It develops from raw animal awareness until it covers the entire gamut of human alternatives. Seers perfect it even further until it covers the whole scope of human possibilities.

I wanted to know if there was a special significance to alternatives and possibilities in the seers’ view.

Дон Хуан объяснил, что под проявлениями понимается то, что мы способны выбирать как личности. Этим термином обозначается все, относящееся к уровню обычной жизни, то есть — к диапазону известного. И благодаря этому проявления ограничены как количественно, так и качественно. Человеческие же возможности принадлежат сфере неизвестного. Они относятся не к тому, что мы можем выбрать, а к тому, чего мы способны достичь. Примером человеческого проявления может служить наш выбор, сообразно которому мы считаем человеческое тело материальным объектом, подобным множеству прочих материальных объектов. А пример одной из человеческих возможностей — достижение видящих, благодаря которому они воспринимают человека как яйцеобразное светящееся существо. Тело как материальный объект относится к сфере известного. Воспринимая тело как светящееся яйцо, мы имеем дело со сферой неизвестного. Человеческие возможности, таким образом, поистине неисчерпаемы.

— Видящие считают, что существуют три типа внимания, — продолжал дон Хуан. — Ты понимаешь, конечно, что речь идет только о человеческих существах, а не о живых существах вообще. Но это не просто типы внимания. Это, скорее, три уровня достижения, три уровня развития. Их называют первым, вторым и третьим вниманием. И каждое из них являет собою совершенно независимую самодостаточную область.

Don Juan replied that human alternatives are everything we are capable of choosing as persons. They have to do with the level of our day-to-day range, the known; and owing to that fact, they are quite limited in number and scope. Human possibilities belong to the unknown. They are not what we are capable of choosing but what we are capable of attaining. He said that an example of human alternatives is our choice to believe that the human body is an object among objects. An example of human possibilities is the seers’ achievement in viewing man as an egg-like luminous being. With the body as an object one tackles the known, with the body as a luminous egg one tackles the unknown; human possibilities have, therefore, nearly an inexhaustible scope.

«Seers say that there are three types of attention,» don Juan went on. «When they say that, they mean it just for human beings, not for all the sentient beings in existence. But the three are not just types of attention, they are rather three levels of attainment. They are the first, second, and third attention, each of them an independent domain, complete in itself.»

Первое внимание человека — это животное осознание, которое в процессе накопления жизненного опыта развилось в замысловатое многоплановое и исключительно хрупкое образование, функция которого — иметь дело со всем, что существует в нашем обычном мире повседневной жизни. Иначе говоря, все, о чем можно думать, относится к сфере функционирования первого внимания.

Первое внимание суть то, что мы являем собою в качестве обычных людей. И, по причине столь абсолютной власти над нашими жизнями, первое внимание оказывается наиболее важным приобретением обычного человека. В сущности, первое внимание, пожалуй, даже единственное, чем мы реально обладаем.

Учитывая действительную значимость первого внимания, видящие взялись за тщательное его исследование посредством видения. Находки, сделанные ими в этой области, сформировали все их мировоззрение, как и мировоззрение их последователей. Хотя последователи в большинстве своем не понимали, что именно видели те видящие на самом деле.

He explained that the first attention in man is animal awareness, which has been developed, through the process of experience, into a complex, intricate, and extremely fragile faculty that takes care of the day-to-day world in all its innumerable aspects, in other words, everything that one can think about is part of the first attention.

«The first attention is everything we are as average men,» he continued. «By virtue of such an absolute rule over our lives, the first attention is the most valuable asset that the average man has. Perhaps it is even our only asset.

«Taking into account its true value, the new seers started a rigorous examination of the first attention through seeing. Their findings molded their total outlook and the outlook of all their descendants, even though most of them do not understand what those seers really saw.»

Проникновенным голосом дон Хуан сообщил мне, что выводы, сделанные новыми видящими на основании тщательных исследований, не имели практически ничего общего с рассудком и соображениями рационального порядка. Ведь исследовать первое внимание и формулировать соответствующие объяснения может только тот, кто его видит. Разумеется, это доступно только видящему. А вот изучать то, каким видящий видит первое внимание, довольно важно. Это дает первому вниманию ученика уникальную возможность — понять принципы и механизмы своего собственного функционирования.

— Так вот, видящий видит первое внимание как светимость осознания, развитую до состояния сверхинтенсивного излучения, — продолжал дон Хуан. — Но эта часть светимости зафиксирована, так сказать, на поверхности кокона. Это светимость, покрывающая зону известного. А теперь поговорим о втором внимании, которое является более сложным и специфическим состоянием светимости осознания.

Второе внимание относится к сфере неизвестного. Оно начинает работать, когда задействуются эманации внутри человеческого кокона, которые обычно не используются.

He emphatically warned me that the conclusions of the new seers’ rigorous examination had very little to do with reason or rationality, because in order to examine and explain the first attention, one must see it. Only seers can do that. But to examine what seers see in the first attention is essential. It allows the first attention the only opportunity it will ever have to realize its own workings.

«In terms of what seers see, the first attention is the glow of awareness developed to an ultra shine,» he continued. «But it is a glow fixed on the surface of the cocoon, so to speak. It is a glow that covers the known.

«The second attention, on the other hand, is a more complex and specialized state of the glow of awareness. It has to do with the unknown. It comes about when unused emanations inside man’s cocoon are utilized.

Я назвал второе внимание специфическим состоянием по следующей причине: чтобы задействовать эти неиспользованные эманации, необходима необычная, тщательно разработанная и спланированная тактика, требующая исключительной дисциплины и высшей степени сосредоточения.

Дон Хуан напомнил мне, как когда-то, обучая меня искусству сновидения, он уже рассказывал о сосредоточении, необходимом для осознания того, что видишь сон. Так вот, это сосредоточение — предшественник второго внимания. Форма, в которой пребывает сознание при таком сосредоточении, принципиально отличается от формы, необходимой для того, чтобы иметь дело с миром обычной жизни.

Еще дон Хуан сказал, что второе внимание также называют левосторонним осознанием и что это — огромнейшая область. Фактически эта область кажется беспредельной, настолько она огромна.

— И просто так я не полезу туда ни за что на свете, — продолжал дон Хуан. — Это — трясина, настолько сложная и причудливая, что трезвые и уравновешенные видящие входят в нее только при строго определенных условиях.

Вся сложность состоит в том, что забраться во второе внимание просто, а противиться его зову практически невозможно.

«The reason I called the second attention specialized is that in order to utilize those unused emanations, one needs uncommon, elaborate tactics that require supreme discipline and concentration.»

He said that he had told me before, when he was teaching me the art of dreaming, that the concentration needed to be aware that one is having a dream is the forerunner of the second attention. That concentration is a form of consciousness that is not in the same category as the consciousness needed to deal with the daily world.

He said that the second attention is also called the left-side awareness; and it is the vastest field that one can imagine, so vast in fact that it seems limitless.

«I wouldn’t stray into it for anything in this world,» he went on. «It is a quagmire so complex and bizarre that sober seers go into it only under the strictest conditions.

«The great difficulty is that the entrance into the second attention is utterly easy and its lure nearly irresistible.»

Овладев осознанием, древние видящие использовали свое мастерство для того, чтобы расширить свое свечение осознания до непостижимых пределов. Заставляя вспыхивать эманации внутри своих коконов по одной полосе за раз, они стремились зажечь их все. И им это удалось, но, как это ни странно, умение зажигать полосы по одной стало тем фактором, из-за которого они увязли в трясине второго внимания.

Новые видящие исправили их ошибку. Они довели мастерство управления осознанием до его естественного завершения. Они научились одним ударом выводить свечение осознания за пределы кокона.

Третье внимание достигается, когда свечение осознания превращается в огонь изнутри — свечение, которое зажигает не по одной полосе за раз, а одновременно все эманации Орла внутри кокона человека.

Дон Хуан сказал, что испытывает благоговение перед непреклонным устремлением новых видящих к достижению третьего внимания в течение жизни, пока они обладают личностным самоосознанием.

He said that the old seers, being the masters of awareness, applied their expertise to their own glows of awareness and made them expand to inconceivable limits. They actually aimed at lighting up all the emanations inside their cocoons, one band at a time. They succeeded, but oddly enough the accomplishment of lighting up one band at a time was instrumental in their becoming imprisoned in the quagmire of the second attention.

«The new seers corrected that error,» he continued, «and let the mastery of awareness develop to its natural end, which is to extend the glow of awareness beyond the bounds of the luminous cocoon in one single stroke.

«The third attention is attained when the glow of awareness turns into the fire from within: a glow that kindles not one band at a time but all the Eagle’s emanations inside man’s cocoon.»

Don Juan expressed his awe for the new seers’ deliberate effort to attain the third attention while they are alive and conscious of their individuality.

Он не счел нужным останавливаться на тех редких случаях, когда люди и другие живые существа случайно входят в неизвестное и непознаваемое, не отдавая себе в этом отчета. Дон Хуан сказал, что каждый такой случай — это дар Орла. Впрочем, для новых видящих вход в третье внимание — тоже дар, но значение этого дара несколько иное. Он скорее является наградой за достижение.

И еще дон Хуан сказал, что в момент смерти все человеческие существа входят в непознаваемое, и некоторые из них достигают третьего внимания, но всегда лишь на непродолжительное время и только для того, чтобы очистить пищу для Орла.

— Высшее свершение человеческого существа, — закончил дон Хуан, — достичь этого уровня, сохранив жизненную силу и не сделавшись бестелесным осознанием, которое, подобно мерцающей искорке, взлетает прямо к клюву Орла, чтобы быть им поглощенным.

Пока дон Хуан рассказывал, я не замечал ничего вокруг. Теперь обнаружилось, что Хенаро исчез, видимо, встал и куда-то ушел, а сам я склонился к камню, и дон Хуан, сидя рядом на корточках, мягко толкает меня за плечи вниз. Поддавшись, я лег на камень и закрыл глаза. С запада дул нежный ветерок.

He did not consider it worthwhile to discuss the random cases of men and other sentient beings who enter into the unknown and the unknowable without being aware of it; he referred to this as the Eagle’s gift. He asserted that for the new seers to enter into the third attention is also a gift, but has a different meaning, it is more like a reward for an attainment.

He added that at the moment of dying all human beings enter into the unknowable and some of them do attain the third attention, but altogether too briefly and only to purify the food for the Eagle.

«The supreme accomplishment of human beings,» he said, «is to attain that level of attention while retaining the life-force, without becoming a disembodied awareness moving like a flicker of light up to the Eagle’s beak to be devoured.»

While listening to don Juan’s explanation I had again completely lost sight of everything that surrounded me. Genaro apparently had gotten up and left us, and was nowhere in sight. Strangely, I found myself crouching on the rock, with don Juan squatting by me holding me down by gently pushing on my shoulders. I reclined on the rock and closed my eyes. There was a soft breeze blowing from the west.

— Только не засни, — произнес дон Хуан. — Ты ни в коем случае никогда не должен спать на этом камне.

Я сел. Внимательно на меня глядя, дон Хуан добавил: — Просто расслабься. Пусть внутренний диалог замрет. С

абсолютно полным сосредоточением я следил за его словами. Вдруг что-то словно ударило меня изнутри. Это был испуг. Сперва я даже не знал, в чем дело. Я решил, что испытываю очередной приступ неверия. Но потом, как молния, меня пронзило: да ведь уже вечер! По моим ощущениям мы разговаривали на камне не больше часа. А прошел целый день!

Я вскочил. Я полностью отдавал себе отчет в чудовищности несоответствия, но что именно со мною происходит, тем не менее, понять не мог. Я только испытывал странное ощущение — тело жаждет убежать прочь. Дон Хуан прыгнул, обхватив меня, и мы вместе с ним скатились на мягкую землю. Дон Хуан держал меня крепко, я чувствовал себя зажатым в стальных тисках. Мне и в голову никогда не приходило, что он настолько силен.

Меня всего трясло, как в припадке эпилепсии. Руки метались вокруг, описывая самые невероятные траектории. И в то же время существовала некая отрешенная часть меня, которая даже с некоторым интересом созерцала, как вибрирует, извивается и подпрыгивает тело.

«Don’t fall asleep,» don Juan said. «Not for any reason should you fall asleep on this rock.»

I sat up. Don Juan was staring at me. «Just relax,» he went on. «Let the internal dialogue die out.»

All my concentration was involved in following what he was saying when I got a jolt of fright. I did not know what it was at first; I thought I was going through another attack of distrust. But then it struck me, like a bolt, that it was very late in the afternoon. What I had thought was an hour’s conversation had consumed an entire day.

I jumped up, fully aware of the incongruity, although I could not conceive what had happened to me. I felt a strange sensation that made my body want to run. Don Juan jumped me, restraining me forcefully. We fell to the soft ground, and he held me there with an iron grip. I had had no idea that don Juan was so strong.

My body shook violently. My arms flew every which way as they shook. I was having something like a seizure. Yet some part of me was detached to the point of becoming fascinated with watching my body vibrate, twist, and shake.

Наконец, спазмы прошли, и дон Хуан меня отпустил. Он тяжело дышал от напряжения. Он сказал, что теперь нам будет лучше взобраться обратно на камень и там посидеть, пока я окончательно не приду в себя.

Я не смог устоять перед соблазном задать свой обычный вопрос: что со мной произошло? Он объяснил, что, во время его рассказа я перешел определенную грань и неожиданно вошел очень глубоко в левостороннее осознание. Дон Хуан и Хенаро последовали туда за мной. А потом я точно так же внезапно оттуда вышел.

— Я как раз вовремя тебя поймал, — сообщил мне дон Хуан. — Иначе тебя вынесло бы прямехонько в твое нормальное состояние. Я совершенно запутался. Он объяснил, что все мы втроем играли осознанием. В какой-то момент я, должно быть, испугался, и ускользнул от них.

— Хенаро — мастер осознания, — продолжал дон Хуан. — Сильвио Мануэль — мастер воли. В свое время их обоих безжалостно толкнули в неизвестное. Наш бенефактор поступил с ними точно так же, как с ним самим поступил его бенефактор. В некотором отношении Хенаро и Сильвио Мануэль очень похожи на древних видящих. Они знают, что они могут сделать, но их мало интересует то, как они это делают. Сегодня Хенаро воспользовался случаем, чтобы сдвинуть твою зону свечения осознания. В результате все мы вместе оказались в каких-то таинственных закоулках неизвестного.

The spasms finally died out and don Juan let go of me. He was panting with the exertion. He recommended that we climb back up on the rock and sit there until I was all right.

I could not help pressing him with my usual question: What had happened to me? He answered that as he talked to me I had pushed beyond a certain limit and had entered very deeply into the left side. He and Genaro had followed me in there. And then I had rushed out in the same fashion I had rushed in.

«I caught you right on time,» he said. «Otherwise you would have gone straight out to your normal self.»

I was totally confused. He explained that the three of us had been playing with awareness. I must have gotten scared and run out on them.

«Genaro is the master of awareness,» don Juan went on. «Silvio Manuel is the master of wilt. The two of them were mercilessly pushed into the unknown. My benefactor did to them what his benefactor did to him. Genaro and Silvio Manuel are very much like the old seers in some respects. They know what they can do, but they don’t care to know how they do it. Today, Genaro seized the opportunity to push your glow of awareness and we all ended up in the weird confines of the unknown.»

Я умолял его рассказать, что происходило с нами в неизвестном. Вдруг у самого своего уха я услышал:

— Ты должен сам это вспомнить.

Я был абсолютно уверен, что слышу голос видения, и потому совсем не испугался. Я даже не поддался побуждению оглянуться.

— Я — голос видения, и я говорю тебе, что ты — болван, — раздался тот же голос. Затем послышался смешок.

Я обернулся. Позади меня сидел Хенаро. Я был настолько удивлен, что хохотал, наверное, даже несколько истеричнее, чем они.

I begged him to tell me what had happened in the unknown.

«You’ll have to remember that yourself,» a voice said just by my ear.

I was so convinced that it was the voice of seeing that it did not frighten me at all. I did not even obey the impulse to turn around.

«I am the voice of seeing and I tell you that you are a pecker head,» the voice said again and chuckled.

I turned around. Genaro was sitting behind me. I was so surprised that I laughed perhaps a bit more hysterically than they did.

— Ну что ж, темнеет, — сказал мне Хенаро. — Как я тебе уже обещал сегодня, нам предстоит нечто! На этом самом месте.

Тут в разговор вмешался дон Хуан: — А может быть, хватит на сегодня? А то ведь наш дурачок может помереть со страху.

— Не-е, он — в порядке, — возразил Хенаро, потрепав меня по плечу.

— Ты бы все-таки у него самого спросил, — настаивал дон Хуан. — Он ведь и вправду такой дурачок, что может помереть со страху. Он сам тебе об этом скажет.

— Что, действительно? — подняв брови, обратился ко мне Хенаро. — Ты на самом деле такой дурачок?

Я промолчал. И от этого они в буквальном смысле покатились со смеху. Хенаро даже скатился на землю.

«It’s getting dark now,» Genaro said to me. «As I promised you earlier today, we are going to have a ball here.»

Don Juan intervened and said that we should stop for the day, because I was the kind of nincompoop who could die off right.

«Ah, he’s all right,» Genaro said, patting me on the shoulder.

«You’d better ask him,» don Juan said to Genaro. «He himself will tell you that he’s that kind of nincompoop.»

«Are you really that kind of nincompoop?» Genaro asked me with a frown.

I didn’t answer him. And that made them roll around laughing. Genaro rolled all the way to the ground.

Дон Хуан легко спрыгнул с камня и помог ему подняться на ноги. После этого Хенаро сказал дону Хуану, имея в виду меня: — Попался! Он ведь никогда не скажет, что он — дурачок. Он для этого чересчур важен. А потом произойдет нечто такое, отчего его будет трясти. Он даже в штаны может наложить со страху. А все потому, что не признался, что он — дурачок.

Наблюдая за тем, как они смеются, я пришел к убеждению, что так радостно хохотать способны только индейцы. Но тут же я пришел к убеждению, что они злобствуют, и это видно невооруженным глазом. Ведь издевались они над не-индейцем.

Дон Хуан мгновенно уловил мои чувства и сказал:

— Не позволяй своему чувству собственной важности разрастаться до неимоверных размеров. Ни с какой точки зрения ты не являешься чем-то особенным. Так же, как и любой из нас, независимо от того, индеец он или нет. Нагваль Хулиан и его бенефактор добавили к своей жизни не один год удовольствия, потешаясь над нами.

«He’s caught,» Genaro said to don Juan, referring to me, after don Juan had swiftly jumped down and helped him to stand up. «He’ll never say he’s a nincompoop. He’s too self-important for that, but he’s shivering in his pants with fear of what might happen because he didn’t confess he’s a nincompoop.»

Watching them laugh, I was convinced that only Indians could laugh with such joyfulness. But I also became convinced that there was a mile wide streak of maliciousness in them. They were poking fun at a non-Indian.

Don Juan immediately caught my feelings.

«Don’t let your self-importance run rampant,» he said. «You’re not special by any standards. None of us are, Indians and non-Indians. The nagual Julian and his benefactor added years of enjoyment to their lives laughing at us.»

Хенаро живо вскарабкался на камень и, подойдя ко мне, заявил:

— На твоем месте я бы не знал, куда себя деть от смущения. Я бы очень расстроился. Я бы даже разревелся! Да ты поплачь, поплачь! Пореви хорошенько, сразу полегчает.

К своему несказанному удивлению, я начал тихонько всхлипывать. А потом так разозлился, что взревел от ярости. И только после этого почувствовал облегчение.

Дон Хуан мягко похлопал меня по спине. Он сказал, что обычно гнев действует очень отрезвляюще. Иногда так действует страх, иногда — юмор. Но я, в силу своей насильственной натуры, реагирую только на гнев.

Он добавил, что внезапные сдвиги в светимости осознания очень нас ослабляют. Они пытались меня поддержать, заставить стать сильнее. И Хенаро в этом явно преуспел, когда ему удалось привести меня в ярость.

К тому времени уже наступили сумерки. Вдруг Хенаро указал на какое-то мелькание прямо в воздухе, на уровне глаз. В сумеречном свете это было похоже на большую бабочку, которая кружилась вокруг места, где мы сидели.

Genaro nimbly climbed back onto the rock and came to my side.

«If I were you. I’d feel so frigging embarrassed I’d cry,» he said to me. «Cry, cry. Have a good cry and you’ll feel better.»

To my utter amazement I began to weep softly. Then I got so angry that I roared with fury. Only then I felt better.

Don Juan patted my back gently. He said that usually anger is very sobering, or sometimes fear is, or humor. My violent nature made me respond only to anger.

He added that a sudden shift in the glow of awareness makes us weak. They had been trying to reinforce me, to bolster me. Apparently, Genaro had succeeded by making me rage.

It was twilight by then. Suddenly Genaro pointed to a flicker in midair at eye level, in the twilight it appeared to be a large moth flying around the place where we sat.

— Не иди на поводу у своей впечатлительности, — предостерег меня дон Хуан. — Не нужно ничего желать и ни к чему стремиться. Просто пусть Хенаро тебя ведет. И не отводи взгляда от этого пятна.

Мелькающая точка определенно была бабочкой. Я ясно различал все ее детали. Я следил за ее извилистым усталым полетом, пока не начал видеть каждую частичку пыльцы на ее крылышках.

Я был полностью поглощен созерцанием, когда что-то вдруг вывело меня из этого состояния. Прямо за спиной я ощутил мощный взрыв беззвучного шума, если так можно выразиться. Обернувшись, я заметил целую группу людей, стоявших в ряд на другом, несколько более высоком, чем тот, где мы сидели, конце камня. Я подумал, что это — люди, живущие по соседству. Видимо, они заподозрили неладное, наблюдая, как мы целый день здесь болтаемся, и взобрались на камень, чтобы с нами разобраться. То, что их намерения по отношению к нам далеко не добрые, я узнал откуда-то в то же мгновение.

Дон Хуан и Хенаро соскользнули с камня, велев поторопиться и мне. Мы тотчас же двинулись прочь. Весь путь до дома Хенаро мы проделали, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, преследуют ли нас те люди. Ни Хенаро, ни дон Хуан не произнесли ни единого слова. Один раз дон Хуан даже свирепо шикнул на меня, приложив к губам палец. Когда мы подошли к дому Хенаро, дон Хуан втянул меня внутрь. А Хенаро, не останавливаясь, проследовал мимо дома и куда-то ушел.

«Be very gentle with your exaggerated nature,» don Juan said to me. «Don’t be eager. Just let Genaro guide you. Don’t take your eyes from that spot.»

The flickering point was definitely a moth. I could clearly distinguish all its features. I followed its convoluted, tired flight, until I could see every speck of dust on its wings.

Something got me out of my total absorption. I sensed a flurry of soundless noise, if that could be possible, just behind me. I turned around and caught sight of an entire row of people on the other edge of the rock, an edge that was a bit higher than the one on which we were sitting. I supposed that the people who lived nearby must have gotten suspicious of us hanging around all day and had climbed onto the rock intending to harm us. I knew about their intentions instantly.

Don Juan and Genaro slid down from the rock and told me to hurry down. We left immediately without turning back to see if the men were following us. Don Juan and Genaro refused to talk while we walked back to Genaro’s house. Don Juan even made me hush with a fierce grunt, putting his finger to his lips. Genaro did not come into the house, but kept on walking as don Juan dragged me inside.

Когда мы с доном Хуаном оказались в безопасности внутри дома и он зажег керосиновую лампу, я поинтересовался:

— Что это были за люди, дон Хуан?

— Это были не люди, — ответил он.

— Да ладно тебе, дон Хуан, не надо напускать мистический туман. Это были люди, я видел их своими глазами.

— Ну разумеется, ты видел их своими глазами, — парировал он. — Однако это ни о чем не говорит. Твои глаза тебя подвели. Это были не люди, и шли они за тобой. Хенаро пришлось их отвлечь.

— Так кто же это был, если не люди?

— О, а вот в этом скрыта тайна. Тайна осознания, которую невозможно раскрыть рациональным путем, просто о ней рассказав. Она относится к тем тайнам, которые можно лишь созерцать.

— Хорошо, тогда сделай так, чтобы я тоже стал свидетелем этой тайны, — не отставал я.

— Но ты уже им стал! Дважды за сегодняшний день. Просто сейчас ты этого не помнишь. Однако вспомнишь, когда зажжешь те эманации, которые светились, когда ты созерцал тайну осознания, о которой идет речь. А пока давай-ка вернемся к разговору об осознании вообще.

«Who were those people, don Juan?» I asked him, when the two of us were safely inside the house and he had lit the lantern.

«They were not people,» he replied.

«Come on, don Juan, don’t mystify me,» I said. «They were men; I saw them with my own eyes.»

«Of course, you saw them with your own eyes,» he retorted, «but that doesn’t say anything. Your eyes misled you. Those were not people and they were following you. Genaro had to draw them away from you.»

«What were they, then, if not people?»

«Oh, there is the mystery,» he said. «It’s a mystery of awareness and it can’t be solved rationally by talking about it. The mystery can only be witnessed.»

«Let me witness it then.» I said.

«But you already have, twice in one day,» he said. «You don’t remember now. You will, however, when you rekindle the emanations that were glowing when you witnessed the mystery of awareness i’m referring to. In the meantime, let’s go back to our explanation of awareness.»

Дон Хуан еще раз повторил, что осознание начинается с постоянного давления больших эманаций извне на эманации, заключенные внутри кокона. За счет этого давления останавливается движение эманаций внутри кокона, которое суть движение к смерти, ибо направлено на разрушение кокона. Такая остановка является первым действием осознания.

— Все живые существа стремятся к смерти. Это — истина, в которой видящий не может не отдавать себе отчета, — продолжал дон Хуан. — Осознание же останавливает смерть.

Новых видящих привел в глубокое замешательство тот факт, что осознание препятствует смерти и в то же время является ее причиной, будучи пищей Орла. Это невозможно объяснить, поскольку не может быть рационального способа понять бытие. Видящим не оставалось другого выхода, кроме как принять то, что их знание основано на взаимопротиворечащих предпосылках.

Я спросил: — Но почему они разработали систему, содержащую внутренние противоречия?

— Ничего они не разрабатывали, — ответил он. — Видящие открыли непреложные истины, они увидели их такими, какие они есть. Вот и все.

He reiterated that awareness begins with the permanent pressure that the emanations at large exert on the ones trapped inside the cocoon. This pressure produces the first act of consciousness; it stops the motion of the trapped emanations, which are fighting to break the cocoon, fighting to die.

«For a seer, the truth is that all living beings are struggling to die,» he went on. «What stops death is awareness.»

Don Juan said that the new seers were profoundly disturbed by the fact that awareness forestalls death and at the same time induces it by being food for the Eagle. Since they could not explain it, for there is no rational way to understand existence, seers realized that their knowledge is composed of contradictory propositions.

«Why did they develop a system of contradictions?» I asked.

«They didn’t develop anything,» he said. «They found unquestionable truths by means of their seeing. Those truths are arranged in terms of supposedly blatant contradictions, that’s all.

— Вот например: видящий должен быть методичным, рациональным существом, образцом трезвой уравновешенности; и в то же время он должен всячески избегать этих качеств, чтобы быть абсолютно свободным и открытым по отношению к чудесным тайнам бытия.

Приведенный доном Хуаном пример несколько сбил меня с толку. Но не совсем. Я понял, что имелось в виду. Ведь он все время пытался развить во мне максимум рационализма. И только лишь для того, чтобы разрушить его до основания и потребовать полного отсутствия сколько-нибудь рационального подхода. —

Только предельная, высочайшая уравновешенность может стать мостом между взаимоисключающими противоречиями, — сказал дон Хуан.

— Скажи, дон Хуан, а как по-твоему, искусство может быть таким мостом? — поинтересовался я.

— Мостом между противоречиями ты можешь назвать все что угодно — искусство, страсть, уравновешенность, любовь и даже доброту.

Потом дон Хуан рассказал, что в процессе изучения первого внимания новые видящие обнаружили: все органические существа, кроме человека, успокаивают возбужденные эманации внутри своих коконов. За счет этого внутренние эманации получают возможность настроиться на соответствующие им внешние. Чего не происходит в случае человеческих существ, поскольку первое внимание последних принимается за инвентаризацию эманаций Орла, имеющихся внутри кокона.

«For example, seers have to be methodical, rational beings, paragons of sobriety, and at the same time they must shy away from all of those qualities in order to be completely free and open to the wonders and mysteries of existence.»

His example left me baffled, but not to the extreme. I understood what he meant. He himself had sponsored my rationality only to crush it and demand a total absence of it. I told him how I understood his point.

«Only a feeling of supreme sobriety can bridge the contradictions,» he said.

«Could you say, don Juan, that art is that bridge?»

«You may call the bridge between contradictions anything you want?art, affection, sobriety, love, or even kindness.»

Don Juan continued his explanation and said that in examining the first attention, the new seers realized that all organic beings, except man, quiet down their agitated trapped emanations so that those emanations can align themselves with their matching ones outside. Human beings do not do that; instead, their first attention lakes an inventory of the Eagle’s emanations inside their cocoons.

Я спросил: — — Что такое инвентаризация, дон Хуан?

— Человеческие существа отмечают те эманации, которые есть внутри их коконов, — ответил он. — Ни одно другое создание этим не занимается. В миг фиксации внутренних эманаций большими эманациями первое внимание начинает за собой наблюдать. И отмечать все, что с ним происходит. Во всяком случае, оно пытается это сделать доступными ему способами. Этот процесс видящие и называют составлением инвентарного списка.

Я не хочу сказать, что таков добровольный выбор человека, или что человек может отказаться от инвентаризации. Составление инвентарного списка — это команда, которую дает Орел. Не подчиниться ей нельзя, но вот то, как именно подчиниться — совсем другое дело. Тут уже можно выбирать.

Дон Хуан сказал, что, хотя ему не нравится называть эманации командами, они, по сути, являются таковыми — командами, ослушаться которых не дано никому. Однако в подчинении командам заключен способ неподчинения им. —

В случае с инвентаризацией первого внимания, — продолжал дон Хуан, — видящий не может не подчиниться. И он подчиняется. Однако как только инвентарный перечень составлен, видящий выбрасывает его. Ведь Орел не заставляет нас делать из инвентарного перечня культ. Он дает лишь команду на составление этого перечня, не более.

«What is an inventory, don Juan?» I asked.

«Human beings take notice of the emanations they have inside their cocoons,» he replied. «No other creatures do that. The moment the pressure from the emanations at large fixates the emanations inside, the first attention begins to watch itself. It notes everything about itself, or at least it tries to, in whatever aberrant ways it can. This is the process seers call taking an inventory.

«I don’t mean to say that human beings choose to take an inventory, or that they can refuse to take it. To take an inventory is the Eagle’s command. What is subject to volition, however, is the manner in which the command is obeyed.»

He said that although he disliked calling the emanations commands, that is what they are: commands that no one can disobey. Yet the way out of obeying the commands is in obeying them.

«In the case of the inventory of the first attention,» he went on, «seers take it, for they can’t disobey. But once they have taken it they throw it away. The Eagle doesn’t command us to worship our inventory; it commands us to take it, that’s all.»

Я задал вопрос: — Каким образом видящий видит, что человек осуществляет инвентаризацию?

— Внутренние эманации человеческого кокона успокаиваются не для того, чтобы прийти в соответствие с внешними, — последовал ответ. — Это становится очевидным после того, как увидишь, что делают другие существа. Успокоившись, они практически сливаются с большими эманациями и текут вместе с ними. Вот, например, скарабей — жук-навозник. Свет его эманаций иногда распространяется, захватывая огромные пространства.

Человек же, успокоив эманации внутри своего кокона, начинает их со всех сторон обдумывать, анализировать и ими любоваться. Тем самым эманации замыкаются сами на себя.

Дон Хуан сказал, что, осуществляя инвентаризацию, люди доводят выполнение соответствующей команды до логического завершения. Все же остальное ими игнорируется. А когда человек достаточно глубоко увяз в инвентаризации, ситуация может развиваться по двум направлениям. В первом случае человек полностью игнорирует импульсы больших эманаций, во втором — использует их весьма специфически.

«How do seers see that man takes an inventory?» I asked.

«The emanations inside the cocoon of man are not quieted down for purposes of matching them with those outside,» he replied. «This is evident after seeing what other creatures do. On quieting down, some of them actually merge themselves with the emanations at large and move with them. Seers can see, for instance, the light of the scarabs’ emanations expanding to great size.

«But human beings quiet down their emanations and then reflect on them. The emanations focus on themselves.»

He said that human beings carry the command of taking an inventory to its logical extreme and disregard everything else. Once they are deeply involved in the inventory, two things may happen. They may ignore the impulses of the emanations at large, or they may use them in a very specialized way.

Игнорируя эти импульсы, человек после составления инвентарного перечня приходит к уникальному состоянию, которое называется рассудочностью. А использование всех импульсов специфическим образом — это самопоглощенность.

Для видящего человеческая рассудочность имеет вид необыкновенно однородного тусклого свечения, которое если и реагирует на постоянное давление больших эманаций, то делает это крайне слабо и крайне редко. Свечение рассудочности делает оболочку яйцеобразного кокона более плотной, но в то же время и более ломкой.

Дон Хуан отметил, что по идее человеческая рассудочность должна была бы встречаться в изобилии, однако на самом деле это — чрезвычайно редкое явление.

Подавляющее большинство человеческих существ склоняется к самопоглощенности. Разумеется, осознание всех живых существ в известной степени замкнуто на себя. Иначе взаимодействие между ними было бы невозможным. Но такой глубочайшей степени самопоглощенности первого внимания, какая присутствует у человека, не достигает ни одно другое существо. В противоположность рассудочному человеку, напрочь игнорирующему импульсы больших эманаций, индивид самопоглощенный схватывает каждый импульс и преобразует его в усилие, взбалтывающее эманации внутри кокона.

Наблюдая все это, видящие пришли к одному весьма практическому выводу. Они увидели, что рассудочные люди должны жить дольше, чем самопоглощенные. Игнорируя импульсы больших эманаций, первые усиливают естественное возбуждение внутренних эманаций. А самопоглощенные индивиды, наоборот, сокращают свою жизнь, используя импульсы внешних эманаций для создания дополнительного возбуждения внутри.

The end result of ignoring those impulses after taking an inventory is a unique state known as reason. The result of using every impulse in a specialized way is known as self-absorption.

Human reason appears to a seer as an unusually homogeneous dull glow that rarely if ever responds to the constant pressure from the emanations at large? a glow that makes the egg-like shell become tougher, but more brittle.

Don Juan remarked that reason in the human species should be bountiful, but that in actuality it is very rare. The majority of human beings turn to self-absorption.

He asserted that the awareness of all living beings has a degree of self-reflection in order for them to interact. But none except man’s first attention has such a degree of self-absorption. Contrary to men of reason, who ignore the impulse of the emanations at large, the self-absorbed individuals use every impulse and turn them all into a force to stir the trapped emanations inside their cocoons.

Observing all this, seers arrived at a practical conclusion. They saw that men of reason are bound to live longer, because by disregarding the impulse of the emanations at large, they quiet down the natural agitation inside their cocoons. The self-absorbed individuals, on the other hand, by using the impulse of the emanations at large to create more agitation, shorten their lives.

Я поинтересовался: — Что видит видящий, созерцая самопоглощенного человека?

— Прерывистые вспышки белого света, сопровождающиеся длинными периодами потускнения, — ответил дон Хуан.

Потом он замолчал. У меня больше не было вопросов. А может, я слишком устал, чтобы спрашивать о чем бы то ни было. Громкий удар, похожий на взрыв, заставил меня подскочить от неожиданности. Входная дверь распахнулась. Вошел Хенаро и, тяжело дыша, рухнул на циновку. Он весь был мокрым от пота.

— Я рассказывал о первом внимании, — сообщил ему дон Хуан.

— Первое внимание работает только с известным, — сказал Хенаро. — Когда имеешь дело с неизвестным, оно не стоит и ломаного гроша.

— Ну, это не совсем верно, — возразил дон Хуан. — Первое внимание очень хорошо работает и с неизвестным. Оно блокирует неизвестное, оно отрицает его настолько яростно, что неизвестное для первого внимания попросту перестает существовать.

— Инвентаризация делает нас неуязвимыми. Вот почему она возникла и имеет первостепенное значение.

«What do seers see when they gaze at self-absorbed human beings?» I asked.

«They see them as intermittent bursts of white light, followed by long pauses of dullness,» he said.

Don Juan stopped talking. I had no more questions to ask, or perhaps I was too tired to ask about anything. There was a loud bang that made me jump. The front door flew open and Genaro came in, out of breath. He slumped on the mat. He was actually covered with perspiration.

«I was explaining about the first attention,» don Juan said to him.

«The first attention works only with the known,» Genaro said. «it isn’t worth two plugged nickels with the unknown.»

«That is not quite right,» don Juan retorted. «The first attention works very well with the unknown. It blocks it; it denies it so fiercely that in the end, the unknown doesn’t exist for the first attention.

«Taking an inventory makes us invulnerable. That is why the inventory came into existence in the first place.»

— О чем это вы? — обратился я к дону Хуану. Тот не ответил. Он смотрел на Хенаро, словно ждал ответа.

— Но если я открою дверь? — спросил Хенаро. — Сможет ли первое внимание справиться с тем, что войдет?

— Твое и мое — не сможет, — сказал дон Хуан. — А его, — он указал на меня, — сможет. Давай попробуем.

— Но он же в состоянии повышенного осознания. Как насчет этого? — спросил Хенаро.

— Это ничего не меняет, — сказал дон Хуан. Хенаро поднялся, подошел к входной двери и настежь распахнул ее, мгновенно отскочив в сторону. Порыв холодного ветра ворвался в дом. Дон Хуан подошел ко мне и встал рядом. Хенаро сделал то же самое. Они пристально меня разглядывали.

«What are you talking about?» I asked don Juan. He didn’t reply. He looked at Genaro as if waiting for an answer.

«But if I open the door,» Genaro said, «would the first attention be capable of dealing with what will come in?»

«Yours and mine wouldn’t, but his will,» don Juan said, pointing at me. «Let’s try it.»

«Even though he’s in heightened awareness?» Genaro asked don Juan.

«That won’t make any difference,» don Juan answered.

Genaro got up and went to the front door and threw it open. He instantly jumped back. A gust of cold wind came in. Don Juan came to my side, and so did Genaro. Both of them looked at me in amazement.

Я хотел закрыть дверь. Я чувствовал некоторое неудобство от холода. Но едва я двинулся к двери, как дон Хуан и Хенаро прыгнули вперед и загородили меня от нее.

— Ты что-нибудь замечаешь в комнате? — спросил Хенаро, обращаясь ко мне.

— Ничего, — совершенно искренне ответил я. Кроме холодного ветра, который врывался сквозь дверной проем, замечать было нечего.

— Странные существа вошли, когда я открыл дверь, — сказал он. — Неужели ты ничего не заметил?

По его голосу я понял, что на этот раз он не шутит.

Втроем, они — по бокам, я — посредине, мы вышли из дома. Дон Хуан прихватил с собой керосиновую лампу, а Хенаро запер дверь. Через дверцу для пассажира мы сели в машину, причем меня они втиснули первым. А потом мы отправились в соседний городок, где находился дом дона Хуана.

I wanted to close the front door. The cold was making me uncomfortable. But as I moved toward the door, don Juan and Genaro jumped in front of me and shielded me.

«Do you notice anything in the room?» Genaro asked me.

«No, I don’t,» I said, and I really meant it. Except for the cold wind pouring in through the open door, there was nothing to notice in there.

«Weird creatures came in when I opened the door,» he said. «Don’t you notice anything?»

There was something in his voice that told me he was not joking this time.

The three of us, with both of them flanking me, walked out of the house. Don Juan picked up the kerosene lantern, and Genaro locked the front door. We got inside the car, through the passenger’s side. They pushed me in first. And then we drove to don Juan’s house in the next town.