Глава 5. Искусство сновидения

На следующее утро, предоставленный самому себе я работал над своими записками. В полдень я помогал перевозить на своей машине сестричкам и Ла Горде вещи из дома доньи Соледад в их дом.

Вечером мы с Ла Гордой сидели одни на обеденной площадке. Некоторое время мы молчали. Я очень устал.

The next day I was by myself all morning. I worked on my notes, in the afternoon I used my car to help la Gorda and the little sisters transport the furniture from dona Soledad’s house to their house.

In the early evening la Gorda and I sat in the dining area alone. We were silent for a while. I was very tired.

Ла Горда первая нарушила молчание. Она сказала, что все они после ухода Нагваля и Хенаро стали очень самонадеянными. Каждый из них был слишком поглощен своей собственной задачей. Ла Горде Нагваль велел быть бесстрастным воином и следовать по тем тропам, которые предложит ей судьба. Если бы Соледад захватила мою силу, Ла Горда должна была спасаться бегством и попытаться спасти сестричек, а затем присоединиться к Бениньо и Нестору, единственным двум Хенарос, которые остались бы в живых. Если бы сестрички убили меня, она бы присоединилась к Хенарос, так как сестрички бы в ней больше не нуждались. В случае, если бы из нас двоих только одна она осталась в живых после нападения союзников, то ей следовало уехать из этих мест и остаться в одиночестве. Ее глаза заблестели, когда он сказала, что была уверена в том, что ни один из нас не выживет, когда прощалась с сестричками, своим домом и холмами. La Gorda broke the silence and said that all of them had been too complacent since the Nagual and Genaro had left. Each of them had been absorbed in his or her particular tasks. She said that the Nagual had commanded her to be an impassionate warrior and to follow whatever path her fate selected for her. If Soledad had stolen my power, la Gorda had to flee and try to save the little sisters and then join Benigno and Nestor, the only two Genaros who would have survived. If the little sisters had killed me, she had to join the Genaros because the little sisters would have had no more need to be with her. If I had not survived the attack of the allies and she did, she had to leave that area and be on her own. She told me, with a glint in her eye, that she had been sure that neither one of us would survive, and that that was why she had said good-bye to her sisters, to her house and to the hills.

— Нагваль сказал мне, что в случае, если мы оба выживем после столкновения с союзниками, — продолжала она, — я должна буду во всем помогать тебе, потому что это и будет моим путем воина. Именно поэтому я и вмешалась в то, что делал с тобой Бениньо вчера вечером.

Он давил глазами на твою грудь. Это было его искусство сталкинга. Перед этим ты вчера видел руку Паблито; и это было частью того же искусства.

— Что это за искусство, Горда?

— Искусство сталкинга. Оно было предрасположением Нагваля, и в этом Хенарос — его дети. Мы, с другой стороны, — сновидящие. Твой дубль является сновидением.

«The Nagual told me that in case you and I survived the allies,» she went on, «I have to do anything for you, because that would be my warrior’s path. That was why I interfered with what Benigno was doing to you last night.

He was press-ing on your chest with his eyes. That is his art as a stalker. You saw Pablito’s hand earlier yesterday; that was also part of the same art.»

«What art is that, Gorda?»

«The art of the stalker. That was the Nagual’s predilection and the Genaros are his true children at that. We, on the other hand, are dreamers. Your double is dreaming.»

Все это было новостью для меня. Мне хотелось услышать более подробные объяснения и я помолчал минуту, чтобы перечитать записанное и выбрать самый подходящий вопрос. Прежде всего мне хотелось бы выяснить, что она знает о моем дубле, а потом — об искусстве сталкинга.

— Нагваль сказал мне, что твой дубль — это нечто, требующее много силы для выхода, — сказала она. — Он полагал, что у тебя достаточно энергии, чтобы выпустить его дважды. Именно поэтому он настроил Соледад и сестричек, чтобы они или убили тебя, или помогли тебе.

What she was saying was new to me. I wanted her to elucidate her statements. I paused for a moment to read what I had written in order to select the most appropriate question. I told her that I first wanted to find out what she knew about my double and then I wanted to know about the art of stalking.

«The Nagual told me that your double is something that takes a lot of power to come out,» she said. «He figured that you might have enough energy to get it out of you twice. That’s why he set up Soledad and the little sisters either to kill you or to help you.»

Ла Горда добавила, что у меня оказалось гораздо больше энергии, чем думал Нагваль, и мой дубль выходил трижды. По-видимому, нападение Розы не было бессмысленным действием; напротив, она очень хитро рассчитала, что если она сможет поразить меня, то я стану беспомощным. Такую же уловку пыталась применить донья Соледад со своим псом. Я дал Розе шанс ударить меня, когда заорал на нее, но она потерпела поражение, пытаясь повредить мне. Вместо этого вышел мой дубль и причинил вред ей. Лидия рассказала Ла Горде, как все произошло: Роза не хотела просыпаться, когда они удирали из дома Соледад, и Лидия стиснула ее поврежденную руку. Роза не ощутила никакой боли и мгновенно сообразила, что я исцелил ее. Из этого они сделали вывод, что я истощил свою силу. Ла Горда утверждала, что хитроумные сестрички придумали план, как полностью лишить меня силы: потому они и настаивали, чтобы я исцелил Соледад. Когда Роза поняла, что я исцелил и ее тоже, она решила, что я непоправимо ослабил себя. В итоге им оставалось только подождать Хосефину, чтобы прикончить меня. La Gorda said that I had had more energy than the Nagual thought, and that my double came out three times. Apparently Rosa’s attack had not been a thoughtless action; on the contrary, she had very cleverly calculated that if she injured me, I would have been helpless: the same ploy dona Soledad had tried with her dog. I had given Rosa a chance to strike me when I yelled at her, but she failed to injure me. My double came out and injured her instead. La Gorda said that Lidia had told her that Rosa did not want to wake up when all of us had to rush out of Soledad’s house, so Lidia squeezed the hand that had been injured. Rosa did not feel any pain and knew in an instant that I had cured her, which meant to them that I had drained my power. La Gorda affirmed that the little sisters were very clever and had planned to drain me of power; to that effect they had kept on insisting that I cure Soledad. As soon as Rosa realized that I had also cured her, she thought that I had weakened myself beyond repair. All they had to do was to wait for Josefina in order to finish me off.

— Сестрички не знали, что исцелив Розу и Соледад, ты снова наполнился, — сказала Ла Горда и засмеялась, словно это была шутка, — Именно поэтому у тебя было достаточно энергии, чтобы извлечь свой дубль в третий раз, когда сестрички пытались отнять твою светимость.

Я рассказал ей о видении доньи Соледад, съежившейся у стены своей комнаты, и как это видение было связано с моим осязательным ощущением вязкой субстанции на ее лбу.

— Это было настоящее видение, — сказала Ла Горда. — Ты видел Соледад в ее комнате, хотя она была в это время со мной недалеко от дома Хенаро. А затем ты видел свой нагваль на ее лбу.

«The little sisters didn’t know that when you cured Rosa and Soledad you also replenished yourself,» la Gorda said, and laughed as if it were a joke. «That was why you had enough energy to get your double out a third time when the little sisters tried to take your luminosity.»

I told her about the vision I had had of dona Soledad huddled against the wall of her room, and how I had merged that vision with my tactile sense and ended up feeling a viscous substance on her forehead.

«That was true seeing,» la Gorda said. «You saw Soledad in her room although she was with me around Genaro’s place, and then you saw your nagual on her forehead.»

Мне вдруг показалось необходимым сообщить ей подробности происшедшего, особенно возникшее у меня осознание, что я действительно исцелил донью Соледад и Розу прикосновением к вязкой субстанции, которую я ощущал как часть самого себя.

— Видеть эту вещь на руке Розы — тоже было истинным видением, — сказала она. — И ты абсолютно прав, что эта субстанция была твоей собственной. Прикоснувшись к ней, ты втянул ее обратно.

I felt compelled at that point to recount to her the details of my whole experience, especially the realization I had had that I was actually curing dona Soledad and Rosa by touching the viscous substance, which I felt was part of me.

«To see that thing on Rosa’s hand was also true seeing,» she said. «And you were absolutely right, that substance was your-self. It came out of your body and it was your nagual. By touching it, you pulled it back.»

Затем словно раскрывая тайну, Ла Горда сообщила, что Нагваль приказал ей не открывать мне следующий факт. Поскольку у всех нас была одна и та же светимость, то прикосновение моего нагваля к одному из них не делало меня слабее, как это произошло бы в случае, если бы мой нагваль коснулся обычного человека.

— Если твой нагваль касается нас, — сказала она, слегка шлепнув меня по голове, — твоя светимость останется на поверхности. Ты можешь забрать ее снова и ничего не будет потеряно.

Я сказал ей, что мне очень трудно уловить суть ее объяснения. Она пожала плечами, словно говоря, что это ее не касается. Тогда я спросил, что она подразумевает под словом «нагваль». Я сказал, что дон Хуан объяснял мне нагваль как неописуемый принцип, источник всего.

— Разумеется, — сказала она, улыбаясь. — Я знаю, что он имел в виду. Нагваль находится во всем.

La Gorda told me then, as though she were unveiling a mystery, that the Nagual had commanded her not to disclose the fact that since all of us had the same luminosity, if my nagual touched one of them, I would not get weakened, as would ordinarily be the case if my nagual touched an average man.

«If your nagual touches us,» she said, giving me a gentle slap on the head, «your luminosity stays on the surface. You can pick it up again and nothing is lost.»

I told her that the content of her explanation was impossible for me to believe. She shrugged her shoulders as if saying that that was not any of her concern. I asked her then about her usage of the word nagual. I said that don Juan had explained the nagual to me as being the indescribable principle, the source of everything.

«Sure,» she said smiling. «I know what he meant. The nagual is in everything.»

Я иронически заметил, что это же можно сказать и о противоположном, — что тональ находится во всем. Она спокойно объяснила, что здесь нет противопоставления, и мое утверждение правильно — тональ тоже находится во всем. Она сказала, что тональ, находящийся во всем, можно легко постигнуть нашими чувствами, в то время как нагваль, находящийся во всем, открывается только глазу мага.

Она добавила, что мы можем натолкнуться на самые диковинные виды тоналя и испугаться их, или испытать потрясение от них, или чувствовать к ним безразличие, потому что все это находится в пределах нашего восприятия. С другой стороны, для восприятия нагваля требуются особые чувства мага. Но как тональ, так и нагваль присутствуют всегда и во всем. Поэтому магу свойственно говорить, что «смотрение» состоит в обозревании тоналя, находящегося во всем, а «видение», с другой стороны, — это наблюдение нагваля, тоже находящегося во всем. Поэтому, если воин наблюдает мир как человеческое существо, он «смотрит», а если он наблюдает его как маг, то он «видит». То, что он «видит», и следует, собственно говоря, называть нагвалем.

I pointed out to her, a bit scornfully, that one could also say the opposite, that the tonal is in everything. She carefully ex-plained that there was no opposition, that my statement was correct, the tonal was also in everything. She said that the tonal which is in everything could be easily apprehended by our senses, while the nagual which is in everything manifested itself only to the eye of the sorcerer.

She added that we could stumble upon the most outlandish sights of the tonal and be scared of them, or awed by them, or be indifferent to them, because all of us could view those sights. A sight of the nagual, on the other hand, needed the specialized senses of a sorcerer in order to be seen at all. And yet, both the tonal and the nagual were present in everything at all times. It was appropriate, therefore, for a sorcerer to say that «looking» consisted in viewing the tonal which is in everything, and «seeing,» on the other hand, consisted in viewing the nagual which also is in everything. Accordingly, if a warrior observed the world as a human being, he was looking, but if he observed it as a sorcerer, he was «seeing,» and what he was «seeing» had to be properly called the nagual.

Затем она повторила то, что я уже знал от Нестора: причину, по которой дона Хуана называют Нагвалем, и подтвердила, что я также являюсь Нагвалем из-за фигуры, выходящей из моей головы.

Мне хотелось узнать, почему они называют эту фигуру дублем. Она ответила, что они думали, будто разыгрывают со мной персональную шутку. Они всегда называли эту фигуру дублем, потому что она вдвое больше по величине, чем человек, у которого она есть.

She then reiterated the reason, which Nestor had given me earlier, for calling don Juan the Nagual and confirmed that I was also the Nagual because of the shape that came out of my head.

I wanted to know why they had called the shape that had come out of my head the double. She said that they had thought they were sharing a private joke with me. They had always called that shape the double, because it was twice the size of the person who had it.

— Нестор сказал мне, что эта фигура не настолько хорошая вещь, чтобы стоило иметь ее, — сказал я.

— Она ни хорошая, ни плохая, — ответила она. — У тебя она есть и это делает тебя Нагвалем. Вот и все. Один из нас восьмерых должен быть Нагвалем, и им являешься ты. Это мог быть Паблито, или я, или кто-нибудь другой.

— Расскажи мне теперь, что такое искусство сталкинга, — попросил я.

— Нагваль был сталкером, — сказала она и уставилась на меня. — Ты должен знать это. Он учил тебя сталкингу с самого начала.

Мне показалось, что она имеет в виду то, что дон Хуан называл охотой. Он, безусловно, учил меня, как быть охотником. Я рассказал ей, что дон Хуан показывал мне, как охотиться и делать ловушки. Однако ее употребление слова «выслеживатель» было более точным.

«Nestor told me that that shape was not such a good thing to have,» I said.

«It’s neither good nor bad,» she said. «You have it and that makes you the Nagual. That’s all. One of us eight had to be the Nagual and you’re the one. It might have been Pablito or me or anyone.»

«Tell me now, what is the art of stalking?» I asked.

«The Nagual was a stalker,» she said, and peered at me. «You must know that. He taught you to stalk from the be-ginning.»

It occurred to me that what she was referring to was what don Juan had called the hunter. He had certainly taught me to be a hunter. I told her that don Juan had shown me how to hunt and make traps. Her usage of the term stalker, however, was more accurate.

— Охотник просто охотится, — сказала она. — Сталкер же выслеживает все, включая самого себя.

— Как он делает это?

— Безупречный сталкер может все обратить в жертву. Нагваль говорил мне, что мы можем выслеживать даже собственные слабости.

Я прекратил писать и попытался вспомнить, знакомил ли меня когда-либо дон Хуан с такой новой возможностью: выслеживать свои слабости. Я не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь описывал это такими словами.

— Как может человек выслеживать свои слабости, Горда?

— Точно таким же способом, как ты выслеживаешь жертву. Ты разбираешься в своем установившемся распорядке жизни, пока не узнаешь все действия своих слабостей, а затем ты приходишь за ними и ловишь их в клетку, как кроликов.

«A hunter just hunts,» she said. «A stalker stalks anything, including himself.»

«How does he do that?»

«An impeccable stalker can turn anything into prey. The Nagual told me that we can even stalk our own weaknesses.»

I stopped writing and tried to remember if don Juan had ever presented me with such a novel possibility: to stalk my weaknesses. I could not recall him ever putting it in those terms.

«How can one stalk one’s weaknesses, Gorda?»

«The same way you stalk prey. You figure out your rou-tines until you know all the doing of your weaknesses and then you come upon them and pick them up like rabbits inside a cage.»

Дон Хуан учил меня именно так поступать со своим распорядком, но в русле общих принципов, которые должен применять охотник. Но ее понимание и применение этого термина было более прагматическими, чем у меня.

Дон Хуан говорил, что любая привычка является «деланием», и что для функционирования деланию необходимы все его составные части. Если некоторые части отсутствуют, делание расстраивается. Под «деланием» он подразумевал любую связную и осмысленную последовательность действий. Другими словами, привычка нуждается во всех своих составных частях, чтобы быть живой деятельностью.

Затем Ла Горда описала, как она выслеживала свою собственную слабость — чрезмерную любовь к пище. Она сказала, что Нагваль предложил ей сначала заняться главной частью этой привычки, связанной с ее работой. Она была прачкой. Клиенты всегда угощали ее, когда она разносила по домам белье, и она никогда не отказывалась поесть. Она ждала от Нагваля подробных инструкций, но он только высмеял ее и сказал, что стоит ему дать ей какое-нибудь указание, как она тут же станет сопротивляться, лишь бы не делать этого. В результате, как правило, человек вовлекается в ненависть к тому, кто дал ему совет.

Don Juan had taught me the same thing about routines, but in the vein of a general principle that hunters must be aware of. Her understanding and application of it, however, were more pragmatic than mine.

Don Juan had said that any habit was, in essence, a «doing, «and that a doing needed all its parts in order to function. If some parts were missing, a doing was disassembled. By doing, he meant any coherent and meaningful series of actions. In other words, a habit needed all its component actions in order to be a live activity.

La Gorda then described how she had stalked her own weakness of eating excessively. She said that the Nagual had suggested she first tackle the biggest part of that habit, which was connected with her laundry work; she ate whatever her customers fed her as she went from house to house delivering her wash. She expected the Nagual to tell her what to do, but he only laughed and made fun of her, saying that as soon as he would mention something for her to do, she would fight not to do it. He said that that was the way human beings are; they love to be told what to do, but they love even more to fight and not do what they are told, and thus they get entangled in hating the one who told them in the first place.

В течение многих лет она ничего не могла придумать, чтобы выследить эту свою слабость. Но вот однажды она стала настолько больной и усталой от своего ожиревшего тела, что отказалась принимать пищу в течение двадцати трех дней. Это было начальное действие, которое разрушило ее фиксацию. Затем у нее возникла идея засунуть в рот губку, чтобы клиенты думали, будто у нее болят зубы и она не может есть. Эта уловка сработала не только с ее клиентами, переставшими предлагать ей еду, но и с ней самой, потому что у нее жевание губки вызывало ощущение еды. Ла Горда смеялась, когда рассказывала мне, как она всюду ходила с засунутой в рот губкой — в течение нескольких лет, — пока ее привычка к обжорству не истощилась. For many years she could not think of anything to do to stalk her weakness. One day, however, she got so sick and tired of being fat that she refused to eat for twenty-three days. That was the initial action that broke her fixation. She then had the idea of stuffing her mouth with a sponge to make her customers believe that she had an infected tooth and could not eat. The subterfuge worked not only with her customers, who stopped giving her food, but with her as well, as she had the feeling of eating as she chewed on the sponge. La Gorda laughed when she told me how she had walked around with a sponge stuffed in her mouth for years until her habit of eat-ing excessively had been broken.

— Тебе нужно было только уничтожить свою привычку?- Нет, мне нужно было научиться есть как воин.

— А как ест воин?

— Воин ест медленно и понемногу за раз. Я привыкла разговаривать во время еды и ела очень быстро, поглощая огромное количество пищи за один прием. Нагваль сказал мне, что воин делает четыре глотка за один раз. Немного погодя он делает еще четыре глотка, и так далее.

«Was that all you needed to stop your habit?» I asked.

«No. I also had to learn how to eat like a warrior.»

«And how does a warrior eat?»

«A warrior eats quietly, and slowly, and very little at a time. I used to talk while I ate, and I ate very fast, and I ate lots and lots of food at one sitting. The Nagual told me that a warrior eats four mouthfuls of food at one time. A while later he eats another four mouthfuls and so on.

А еще воин в течение дня проходит мили и мили. Моя слабость к еде никогда не позволяла мне много ходить. Я победила ее тем, что делала по четыре глотка пищи каждый час и тем, что ходила пешком. Иногда я ходила весь день и всю ночь. Так я согнала жир со своих ягодиц.

Она засмеялась, вспомнив прозвище, которое дал ей дон Хуан.

Но выследить свои слабости — еще недостаточно для того, чтобы освободиться от них, — сказала она, — Ты можешь выслеживать с сей минуты и до судного дня и это не даст никаких результатов. Именно поэтому Нагваль не хотел давать мне никаких инструкций. Чтобы реально достичь безупречного мастерства в сталкинге, у воина должна быть цель.

«A warrior also walks miles and miles every day. My eating weakness never let me walk. I broke it by eating four mouthfuls every hour and by walking. Sometimes I walked all day and all night. That was the way I lost the fat on my buttocks.»

She laughed at her own recollection of the nickname don Juan had given her.

«But stalking your weaknesses is not enough to drop them,» she said. «You can stalk them from now to doomsday and it won’t make a bit of difference. That’s why the Nagual didn’t want to tell me what to do. What a warrior really needs in order to be an impeccable stalker is to have a purpose.»

Ла Горда рассказала, как она день за днем жила, не имея никакой перспективы, пока не встретила Нагваля. Она не имела ни надежд, ни мечтаний, ни желания чего-либо. Только возможность поесть была всегда доступна ей по какой-то причине, которую она не могла постичь. Каждый день у нее было обилие еды. Так много еды, что одно время она весила двести тридцать шесть фунтов. La Gorda recounted how she had lived from day to day, before she met the Nagual, with nothing to look forward to. She had no hopes, no dreams, no desire for anything. The opportunity to eat, however, was always accessible to her; for some reason that she could not fathom, there had been plenty of food available to her every single day of her life. So much of it, in fact, that at one time she weighed two hundred and thirty-six pounds.

— Еда была единственной вещью, которой я наслаждалась в жизни, — сказала Ла Горда. — Кроме того я никогда не считала себя жирной. Я думала, что довольно привлекательна, и люди любят меня именно такой, какая я есть. Все говорили, что я выгляжу цветущей.

Нагваль сказал мне нечто очень странное. Он сказал, что у меня было огромное количество личной силы и благодаря этому мне всегда удавалось получить еду от друзей, тогда как мои домашние оставались голодными. Каждый имеет достаточно личной силы для чего-то. В моем случае фокус состоял в том, чтобы оттолкнуть свою личную силу от еды и направить ее к цели воина.

— Что это за цель, Ла Горда? — спросил я полушутя.

— Войти в другой мир, — сказала она улыбаясь и сделала вид, что собирается ударить меня костяшками пальцев по макушке головы — любимый прием дона Хуана для прекращения моего индульгирования.

«Eating was the only thing I enjoyed in life,» la Gorda said. «Besides, I never saw myself as being fat. I thought I was rather pretty and that people liked me as I was. Everyone said that I looked healthy.

«The Nagual told me something very strange. He said that I had an enormous amount of personal power and due to that I had always managed to get food from friends while the relatives in my own house were going hungry.

«Everybody has enough personal power for something. The trick for me was to pull my personal power away from food to my warrior’s purpose.»

«And what is that purpose, Gorda?» I asked half in jest.

«To enter into the other world,» she replied with a grin and pretended to hit me on top of my head with her knuckles, the way don Juan used to do when he thought I was indulging.

Стало слишком темно, чтобы писать. Я попросил ее принести лампу, но она объяснила, что очень устала и должна немного поспать перед приходом сестричек.

Мы пошли в переднюю комнату. Она дала мне одеяло, сама закуталась в другое и мгновенно заснула. Я сел спиной к стене. Кирпичное ложе было жестким, хотя на нем были постелены четыре соломенных циновки. Удобнее было лечь. Как только я сделал это, я тотчас уснул.

There was no more light for me to write. I wanted her to bring a lantern but she complained that she was too tired and had to sleep a bit before the little sisters arrived.

We went into the front room. She gave me a blanket, then wrapped herself in another one and fell asleep instantly. I sat with my back against the wall. The brick surface of the bed was hard even with four straw mats. It was more comfortable to lie down. The moment I did I fell asleep.

Внезапно я проснулся от невыносимой жажды. Я хотел пойти на кухню, чтобы напиться, но не смог сориентироваться в темноте. Рядом со мной лежала Ла Горда, завернувшаяся в одеяло. Я тряхнул ее два-три раза и попросил, чтобы она помогла мне найти воду. Она пробормотала что-то неразборчивое. Очевидно, она так крепко спала, что не могла проснуться. Я встряхнул ее снова и внезапно она проснулась, — только это была не Ла Горда. Тот, кого я тряс, заорал на меня грубым мужским голосом, посылая меня к черту. На месте Ла Горды был мужчина! Я смертельно испугался. Спрыгнув с постели, я побежал к передней двери. Но я совершенно не способен был сориентироваться и в результате оказался на кухне. Я схватил лампу и поспешно зажег ее. I woke up suddenly with an unbearable thirst. I wanted to go to the kitchen to drink some water but I could not orient myself in the darkness. I could feel la Gorda bundled up in her blanket next to me. I shook her two or three times and asked her to help me get some water. She grumbled some un-intelligible words. She apparently was so sound asleep that she did not want to wake up. I shook her again and suddenly she woke up; only it was not la Gorda. Whoever I was shaking yelled at me in a gruff, masculine voice to shut up. There was a man there in place of la Gorda! My fright was instantaneous and uncontrollable. I jumped out of bed and ran for the front door. But my sense of orientation was off and I ended up out in the kitchen. I grabbed a lantern and lit it as fast as I could.

В этот момент из уборной, находившейся в задней части дома, вышла Ла Горда и спросила меня, в чем дело. Я взволнованно рассказал ей что случилось. Казалось, она тоже была сбита с толку. Ее рот приоткрылся, глаза потеряли свой обычный блеск. Она решительно потрясла головой и это, казалось, восстановило ее алертность. Она взяла лампу, и мы пошли в переднюю комнату.

В постели никого не было. Ла Горда зажгла еще три маленьких лампы. Она была явно встревожена. Велев мне оставаться на месте, она открыла дверь в их комнату. Я заметил, что оттуда шел свет. Она закрыла дверь снова и очень естественным тоном сказала, что тревожиться нечего, ничего не случилось и что она лучше пойдет и приготовит нам что-нибудь поесть. С быстротой и расторопностью настоящей буфетчицы она приготовила еду и горячий шоколадный напиток с кукурузной мукой. Мы сели друг против друга в полном молчании и начали есть.

La Gorda came out of the outhouse in the back at that moment and asked me if there was something wrong. I nervously told her what had happened. She seemed a bit disoriented herself. Her mouth was open and her eyes had lost their usual sheen. She shook her head vigorously and that seemed to restore her alertness. She took the lantern and we walked into the front room.

There was no one in the bed. La Gorda lit three more lanterns. She appeared to be worried. She told me to stay where I was, then she opened the door to their room. I noticed that there was light coming from inside. She closed the door again and said in a matter-of-fact tone not to worry, that it was nothing, and that she was going to make us something to eat. With the speed and efficiency of a short-order cook she made some food. She also made a hot chocolate drink with cornmeal. We sat across from each other and ate in complete silence.

Ночь была холодной. Похоже, собирался дождь. Три керосиновые лампы, которые она принесла на обеденную площадку, давали умиротворяющий желтоватый свет. Она взяла несколько досок, сложенных штабелем на полу у стенки, и разместила их вертикально, засунув в глубокий паз на поперечной опорной балке крыши. На полу была параллельная балке длинная щель, которая удерживала доски на месте. В результате получилась передвижная стенка, окружившая обеденную площадку. The night was cold. It looked as if it was going to rain. The three kerosene lanterns that she had brought to the dining area cast a yellowish light that was very soothing. She took some boards that were stacked up on the floor, against the wall, and placed them vertically in a deep groove on the transverse sup-porting beam of the roof. There was a long slit in the floor parallel to the beam that served to hold the boards in place. The result was a portable wall that enclosed the dining area.

— Кто был в постели? — спросил я.

— В постели рядом с тобой была Хосефина, кто же еще? — ответила она, как бы смакуя каждое слово, а затем рассмеялась. — Она мастер на шутки вроде этой. Вначале я подумала, что это кто-то другой, но потом уловила запах. Так пахнет тело Хосефины, когда она устраивает одну из своих проделок.

— Она что, пыталась испугать меня до смерти? — спросил я.

— Ты знаешь, что не являешься их любимцем, — ответила она. — Им не нравится, что их спихивают с привычного пути. И еще они вне себя из-за отъезда Соледад. Они не хотят понимать, что нам всем пора покинуть эту местность. Похоже на то, что наш час пробил. Я поняла это сегодня. Когда я ушла из дому, я ощутила, что эти скудные холмы там, снаружи, делают меня усталой. Я никогда не замечала этого вплоть до сегодняшнего дня.

— Куда вы собираетесь уходить?

— Я не знаю. Похоже, что это зависит от тебя. От твоей силы.

«Who was in the bed?» I asked.

«In bed, next to you, was Josefina, who else?» she replied as if savoring her words, and then laughed. «She’s a master at jokes like that. For a moment I thought it was something else, but then I caught the scent that Josefina’s body has when she’s carrying out one of her pranks.»

«What was she trying to do? Scare me to death?» I asked.

«You’re not their favorite, you know,» she replied. «They don’t like to be taken out of the path they’re familiar with. They hate the fact that Soledad is leaving. They don’t want to understand that we are all leaving this area. It looks like our time is up. I knew that today. As I left the house I felt that those barren hills out there were making me tired. I had never felt that way until today.»

«Where are you going to go?»

«I don’t know yet. It looks as if that depends on you. On your power.»

— От меня? Как это понимать, Ла Горда?

— Позволь мне объяснить. За день до твоего приезда мы с сестричками шли в город. Я хотела найти тебя там, потому что у меня было очень странное видение в моем сновидении. В этом видении я была в городе вместе с тобой. Я видела тебя так четко, как вижу сейчас. Ты не знал, кто я такая, но заговорил со мной. Я не могла разобрать, что ты сказал. Я возвращалась к тому же самому видению три раза, но была в этом сновидении не настолько сильной, чтобы понять твои слова. Я сделала вывод, что мое видение означает необходимость пойти в город и довериться своей силе, чтобы найти тебя там. Я была уверена, что ты находишься в пути.

— — Сестрички знали, зачем ты взяла их в город? — спросил я.

— Я ничего не сказала им, — ответила она. — Просто взяла их с собой. Мы бродили по улицам все утро.

«On me? In what way, Gorda?»

«Let me explain. The day before you arrived the little sisters and I went to the city. I wanted to find you in the city because I had a very strange vision in my dreaming. In that vision I was in the city with you. I saw you in my vision as plainly as I see you now. You didn’t know who I was but you talked to me. I couldn’t make out what you said. I went back to the same vision three times but I was not strong enough in my dreaming to find out what you were saying to me. I figured that my vision was telling me that I had to go to the city and trust my power to find you there. I was sure that you were on your way.»

«Did the little sisters know why you took them to the city?» I asked.

«I didn’t tell them anything,» she replied. «I just took them there. We wandered around the streets all morning.»

Ее рассказ вызвал у меня очень странное состояние. Спазмы нервного возбуждения прокатились по всему телу. Я вынужден был встать и пройтись. Затем я снова сел и сказал ей, что в тот самый день я был в городе и всю вторую половину дня бродил по базарной площади, разыскивая дона Хуана. Она уставилась на меня с открытым ртом.

— Должно быть, мы разминулись, — сказала она со вздохом. — Мы были на базаре и в парке. Большую часть дня мы просидели на ступеньках церкви, чтобы не привлекать к себе внимания.

Her statements put me in a very strange frame of mind. Spasms of nervous excitation ran through my entire body. I had to stand up and walk around for a moment. I sat down again and told her that I had been in the city the same day, and that I had wandered around the marketplace all afternoon looking for don Juan. She stared at me with her mouth open.

«We must have passed each other,» she said and sighed. «We were in the market and in the park. We sat on the steps of the church most of the afternoon so as not to attract attention to ourselves.»

Отель, в котором я остановился, был рядом с церковью. Я вспомнил, что долго стоял, глядя на людей на ступеньках церкви. Что-то побуждало меня внимательно рассматривать их. При всей абсурдности такого чувства я был уверен, что дон Хуан и дон Хенаро должны быть среди этих людей, изображая попрошаек, чтобы удивить меня.

— Когда вы покинули город? — спросил я.

— Мы ушли около пяти и направились к месту Нагваля в горах, — ответила она.

The hotel where I had stayed was practically next door to the church. I remembered that I had stood for a long time looking at the people on the steps of the church. Something was pulling me to examine them. I had the absurd notion that both don Juan and don Genaro were going to be among those people, sitting like beggars just to surprise me.

«When did you leave the city?» I asked.

«We left around five o’clock and headed for the Nagual’s spot in the mountains,» she replied.

А я как раз в конце дня вдруг ощутил четкую уверенность в том, что дон Хуан ушел. Теперь было совершенно ясно, что именно я чувствовал в течение всего периода розысков дона Хуана. В свете ее рассказа я должен был в корне пересмотреть свои позиции. Я объяснял свою уверенность в присутствии дона Хуана в городе как иррациональное ожидание, возникшее в результате многократных встреч с ним там в прошлом. Но в городе была Ла Горда, которая искала меня, а она была существом, наиболее близким по характеру к дону Хуану. Я все время ощущал там именно ее присутствие. Рассказ Ла Горды лишь подтвердил то, что мое тело знало без тени сомнения.

Я заметил, что когда я рассказывал ей о своих ощущениях в тот день, ее начала бить нервная дрожь.

I had also had the certainty that don Juan had left at the end of the day. The feelings I had had during that entire episode of looking for don Juan became very clear to me. In light of what she had told me I had to revise my stand. I had conveniently explained away the certainty I had had that don Juan was there in the streets of the city as an irrational expectation, a result of my consistently finding him there in the past. But la Gorda had been in the city actually looking for me and she was the being closest to don Juan in temperament. I had felt all along that his presence was there. La Gorda’s statement had merely confirmed something that my body knew beyond the shadow of a doubt.

I noticed a flutter of nervousness in her body when I told her the details of my mood that day.

— Что произошло бы, если бы ты нашла меня? — спросил я.

— Все было бы по-другому, — ответила она. — Для меня найти тебя означало, что у меня достаточно личной силы, чтобы двигаться вперед. Поэтому я взяла с собой сестричек. Все мы — ты, я и сестрички — уехали бы вместе в тот же день.

— Куда, Горда?

— Кто знает? — задумчиво сказала Ла Горда. — Если бы у меня было достаточно силы, чтобы найти тебя, то была бы и сила узнать это. Теперь — твоя очередь. Очевидно, у тебя сейчас достаточно силы, чтобы узнать, куда мы должны идти. Понимаешь, что я имею в виду?

«What would’ve happened if you had found me?» I asked.

«Everything would’ve been changed,» she replied. «For me to find you would’ve meant that I had enough power to move forward. That’s why I took the little sisters with me. All of us, you, me and the little sisters, would’ve gone away together that day.»

«Where to, Gorda?»

«Who knows? If I had the power to find you I would’ve also had the power to know that. It’s your turn now. Perhaps you will have enough power now to know where we should go. Do you see what I mean?»

В этот момент меня охватила глубокая печаль. Я более остро, чем когда бы то ни было, ощущал отчаяние от своей человеческой бренности и недолговечности. Дон Хуан всегда говорил, что единственным средством, сдерживающим отчаяние, является осознание смерти как ключа к магической схеме существования. Он утверждал, что осознание нашей смерти является единственной вещью, которая дает нам силу вынести тяжесть и боль нашей жизни и боязни неизвестного. Но он никогда не говорил мне, как вывести это осознание на передний план. Каждый раз, когда я просил его об этом, он настаивал, что единственно важным фактором является волевой акт, — иначе говоря, я должен принять решение сделать это осознание свидетелем своих действий. Мне казалось, что я сделал это. Но, столкнувшись с решимостью Ла Горды найти меня и уехать со мной я понял, что если бы она нашла меня в этом городе, я никогда бы не вернулся домой, никогда уже не увидел бы тех, кто мне дорог. Я не был готов к этому. Я приготовился к смерти, но не к тому, чтобы исчезнуть на оставшуюся часть моей жизни, находясь, как должно воину, в полном осознании, без гнева и разочарования, оставив позади свои чувства. I had an attack of profound sadness at that point. I felt more acutely than ever the despair of my human frailty and temporariness. Don Juan had always maintained that the only deterrent to our despair was the awareness of our death, the key to the sorcerer’s scheme of things. His idea was that the awareness of our death was the only thing that could give us the strength to withstand the duress and pain of our lives and our fears of the unknown. But what he could never tell me was how to bring that awareness to the foreground. He had insisted, every time I had asked him, that my volition alone was the deciding factor; in other words, I had to make up my mind to bring that awareness to bear witness to my acts. I thought I had done so. But confronted with la Gorda’s determination to find me and go away with me, I realized that if she had found me in the city that day I would never have returned to my home, never again would I have seen those I held dear. I had not been prepared for that. I had braced myself for dying, but not for disappearing for the rest of my life in full awareness, without anger or disappointment, leaving behind the best of my feelings.

Почти в полном замешательстве я сказал Ла Горде, что не являюсь воином, достойным иметь такую силу, чтобы оставить навсегда мою прежнюю жизнь и знать куда идти и что делать.

— Мы человеческие существа, — сказала она. — Кто знает, что ожидает нас и какого рода силу мы можем иметь?

Я сказал ей, что моя печаль от такого решения слишком велика. Перемены, которым подвергаются маги, слишком радикальны и слишком окончательны. Я рассказал ей про невыносимую печаль Паблито об утрате своей матери.

— Такими ощущениями питается человеческая форма, — сказала она сухо. — Я жалела своих маленьких детей в течение многих лет. Я не могла понять, как Нагваль может быть таким жестоким, приказывая мне сделать то, что я сделала — оставить своих детей, разрушить и забыть их.

I was almost embarrassed to tell la Gorda that I was not a warrior worthy of having the kind of power that must be needed to perform an act of that nature: to leave for good and to know where to go and what to do.

«We are human creatures,» she said. «Who knows what’s waiting for us or what kind of power we may have?»

I told her that my sadness in leaving like that was too great. The changes that sorcerers went through were too drastic and too final. I recounted to her what Pablito had told me about his unbearable sadness at having lost his mother.

«The human form feeds itself on those feelings,» she said dryly. «I pitied myself and my little children for years. I couldn’t understand how the Nagual could be so cruel to ask me to do what I did: to leave my children, to destroy them and to forget them.»

Она сказала, что понадобились годы, чтобы понять, что Нагваль тоже должен был сделать выбор — оставить свою форму. Он не был жестоким. Просто у него больше не осталось человеческих чувств. Для него все было равно. Он принял свою судьбу. Наша с Паблито проблема в этом отношении состояла в том, что никто из нас не принял свою судьбу. Ла Горда сказала с презрением, что Паблито плакал, вспоминая свою мать, свою Мануэлиту главным образом тогда, когда должен был готовить себе еду. Она предложила мне вспомнить мать Паблито такой, какой она была: старой бестолковой женщиной, которая хотела только одного — быть прислугой для Паблито. Она сказала, что все они считают Паблито трусом, он ведь так несчастлив потому, что его прислуга Мануэлита стала ведьмой Соледад, которая могла бы убить его, раздавив, как клопа.

Ла Горда драматически встала и склонилась над столом так что ее лоб почти коснулся моего.

She said that it took her years to understand that the Nagual also had had to choose to leave the human form. He was not being cruel. He simply did not have any more human feelings. To him everything was equal. He had accepted his fate. The problem with Pablito, and myself for that matter, was that neither of us had accepted our fate. La Gorda said, in a scornful way, that Pablito wept when he remembered his mother, his Manuelita, especially when he had to cook his own food. She urged me to remember Pablito’s mother as she was: an old, stupid woman who knew nothing else but to be Pablito’s servant. She said that the reason all of them thought he was a coward was because he could not be happy that his servant Manuelita had become the witch Soledad, who could kill him like she would step on a bug.

La Gorda stood up dramatically and leaned over the table until her forehead was almost touching mine.

— Нагваль сказал, что у Паблито необычная судьба, — сказала она. — Мать и сын берутся за одно и то же. Если бы он не был таким трусом, он принял бы свою судьбу и противостоял Соледад как воин, без страха и ненависти. В конце концов лучший победил бы и забрал все. Если бы победителем вышла Соледад, Паблито должен был быть счастлив своей судьбой и желать ей блага. Но только подлинный воин может знать счастье такого рода.

— Как ко всему этому относится донья Соледад?

— Она не индульгирует в своих ощущениях, — сказала Ла Горда и снова села. — Она приняла свою судьбу с большей готовностью, чем любой из нас. Прежде чем Нагваль помог ей, она была еще хуже, чем я. По крайней мере я была молодой; она же была старой коровой, жирной и измученной, и молила о приходе смерти. Теперь смерть должна будет бороться, чтобы заявить свои права на нее.

«The Nagual said that Pablito’s good fortune was extraordinary,» she said. «Mother and son fighting for the same thing. If he weren’t the coward he is, he would accept his fate and oppose Soledad like a warrior, without fear or hatred. In the end the best would win and take all. If Soledad is the winner, Pablito should be happy with his fate and wish her well. But only a real warrior can feel that kind of happiness.»

«How does dona Soledad feel about all this?»

«She doesn’t indulge in her feelings,» la Gorda replied and sat down again. «She has accepted her fate more readily than any one of us. Before the Nagual helped her she was worse off than myself. At least I was young; she was an old cow, fat and tired, begging for her death to come. Now death will have to fight to claim her.»

Меня страшно смущало, как мало времени понадобилось для преображения доньи Соледад. Я сказал Ла Горде, что видел донью Соледад около двух лет назад, и она была все той же старухой, какой я знал ее всегда. Ла Горда рассказала, что в последний раз, когда я был в доме у доньи Соледад, считая, что это всё еще дом Паблито. Нагваль научил их действовать так, словно ничего не изменилось. Донья Соледад приветствовала меня из кухни, как она всегда это делала, и я фактически не видел ее лица. Лидия, Роза и Паблито в совершенстве играли свои роли, чтобы я не мог раскрыть их подлинную деятельность.

— Зачем Нагваль пошел на все эти хлопоты, Горда?

— Он берег тебя для чего-то пока еще неясного. Он намеренно держал тебя вдали от всех нас. Они с Хенаро велели мне никогда не показывать тебе свое лицо, когда ты был поблизости.

The time element in dona Soledad’s transformation was a detail that had puzzled me. I told la Gorda that I remembered having seen dona Soledad no more than two years before and she was the same old lady I had always known. La Gorda said that the last time I had been in Soledad’s house, under the impression that it was still Pablito’s house, the Nagual had set them up to act as if everything were the same. Dona Sole-dad greeted me, as she always did, from the kitchen, and I really did not face her. Lidia, Rosa, Pablito and Nestor played their roles to perfection in order to keep me from finding out about their true activities.

«Why would the Nagual go to all that trouble, Gorda?»

«He was saving you for something that’s not clear yet. He kept you away from every one of us deliberately. He and Genaro told me never to show my face when you were around.»

Велели ли они то же самое и Хосефине?

— Да. Она ненормальная и ничего не может с собой поделать. Ей хотелось разыгрывать с тобой свои шуточки.

Она обычно следовала за тобой неподалеку, а ты никогда не знал об этом. Однажды ночью, когда Нагваль взял тебя в горы, она в темноте чуть не столкнула тебя вниз, в ущелье. Нагваль заметил ее как раз вовремя. Она проделывала все эти «шуточки» не со злобы, а потому, что это доставляет ей удовольствие. Это ее человеческая форма. Хосефина будет такой, пока не потеряет ее. Я уже говорила тебе, что все они шестеро немножко психи. Тебе надо понять это, чтобы не быть пойманным в их сети. А если и поймаешься, не гневайся. Они не могут сдерживать себя.

Некоторое время она молчала. Я уловил, что она еле заметно дрожит. Ее глаза, казалось, вышли из фокуса, рот приоткрылся, словно мышцы перестали держать нижнюю челюсть. Я был поглощен наблюдением за ней. Она несколько раз встряхнула головой.

«Did they tell Josefina the same thing? »

«Yes. She’s crazy and can’t help herself. She wanted to play her pranks on you.

She used to follow you around and you never knew it. One night when the Nagual had taken you to the mountains, she nearly pushed you down a ravine in the darkness. The Nagual found her in the nick of time. She doesn’t do those things out of meanness, but because she en-joys being that way. That’s her human form. She’ll be that way until she loses it. I’ve told you that all six of them are a bit off. You must be aware of that so as not to be caught in their webs. If you do get caught, don’t get angry. They can’t help themselves.»

She was silent for a while. I caught the almost imperceptible sign of a flutter in her body. Her eyes seemed to get out of focus and her mouth dropped as if the muscles of her jaw had given in. I became engrossed in watching her. She shook her head two or three times.

— Я только что видела кое-что, — сказала она, — Ты в точности такой же, как сестрички и Хенарос.

Она начала тихо смеяться. Я ничего не сказал. Мне хотелось, чтобы она объяснила все сама.

— Они сердятся на тебя, потому что до них до сих пор не дошло, что ты не отличаешься от них. Они смотрят на тебя как на Нагваля. Им не понять, что ты индульгируешь своим способом, точно так же, как они — своим.

Она сказала, что Паблито ноет и жалуется, и играет слабовольного человека. Бениньо играет застенчивого человека, который не может даже поднять глаза. Нестор играет мудреца, — того, кто все знает. Лидия играет крутую женщину, которая может сокрушить взглядом кого угодно. Хосефина была ненормальной, на которую нельзя было положиться. Роза была раздражительной девицей, которая кусала москитов за то, что они кусают ее. А ты был дураком, который приехал из Лос-Анжелеса с блокнотом и кучей нелепых вопросов. И всем нам нравилось вести себя так, как мы привыкли.

«I’ve just seen something,» she said. «You’re just like the little sisters and the Genaros.»

She began to laugh quietly. I did not say anything. I wanted her to explain herself without my meddling.

«Everybody gets angry with you because it hasn’t dawned on them yet that you’re no different than they are,» she went on. «They see you as the Nagual and they don’t understand that you indulge in your ways just like they do in theirs.»

She said that Pablito whined and complained and played at being a weakling. Benigno played the shy one, the one who could not even open his eyes. Nestor played to be the wise one, the one who knows everything. Lidia played the tough woman who could crush anyone with a look. Josefina was the crazy one who could not be trusted. Rosa was the bad-tempered girl who ate the mosquitoes that bit her. And I was the fool that came from Los Angeles with a pad of paper and lots of wrong questions. And all of us loved to be the way we were.

— Когда-то я была толстой и вонючей, — продолжала она после паузы. — Я не обращала внимания на то, что других пинают меня ногами, как собаку. Это была моя форма.

Я должна буду рассказать им, что я увидела относительно тебя, чтобы их не раздражали твои действия.

Я не знал что сказать, чувствуя, что она бесконечно права. Самым важным фактором была не столько безошибочность ее утверждений, сколько способ, которым она пришла к своему неоспоримому утверждению, и свидетелем которого был я сам.

— Как ты увидела это? — спросил я.

— Это просто пришло ко мне, — ответила она.

— Как оно пришло к тебе?

— Я испытала ощущение видения, пришедшее на верхушку моей головы, и просто знала все это.

«I was once a fat, smelly woman,» she went on after a pause. «I didn’t mind being kicked around like a dog as long as I was not alone. That was my form.

«I will have to tell everybody what I have seen about you so they won’t feel offended by your acts.»

I did not know what to say. I felt that she was undeniably right. The important issue for me was not so much her accurateness but the fact that I had witnessed her arriving at her unquestionable conclusion.

«How did you see all that?» I asked.

«It just came to me,» she replied.

«How did it come to you?»

«I felt the feeling of seeing coming to the top of my head, and then I knew what I’ve just told you.»

Я настаивал на том, чтобы она описала каждую деталь этого «ощущения видения», о котором она только что упомянула. После минутного колебания она уступила, описав мне точно такое же щекочущее ощущение, что было и у меня во время моих столкновений с Соледад и сестричками. Ла Горда сказала, что оно начинается на макушке, а затем опускается вниз по спине и вокруг талии к матке. Она ощущала его внутри своего тела как поглощающее щекочущее раздражение, которое превратилось в знание, что я цепляюсь за свою человеческую форму подобно всем остальным. Разница между нами лишь в том, что я делаю это непонятным для них способом.

— Ты слышишь голос, который говорит все это? — спросил я.

— Нет. Я просто видела все, что рассказала тебе о тебе самом, — ответила она.

I insisted that she describe to me every detail of the feeling of seeing that she was alluding to. She complied after a moment’s vacillation and gave me an account of the same ticklish sensation I had become so aware of during my confrontations with dona Soledad and the little sisters. La Gorda said that the sensation started on the top of her head and then went down her back and around her waist to her womb. She felt it inside her body as a consuming ticklishness, which turned into the knowledge that I was clinging to my human form, like all the rest, except that my particular way was incomprehensible to them.

«Did you hear a voice telling you all that?» I asked.

«No. I just saw everything I’ve told you about yourself,» she replied.

Я хотел спросить, было ли у нее видение меня, цепляющегося за что-то, но передумал. Я не хотел индульгировать в своем обычном поведении. Кроме того я знал, что именно она имеет в виду, когда говорит о видении. То же случилось и со мной, когда я был с Розой и Лидией. Я внезапно «знал», где они жили. У меня не было видения их дома, я просто ощутил, что знаю это.

Я спросил ее, слышала ли и она звук, похожий на треск деревянной палочки, сломавшейся у основания ее шеи.

— Нагваль учил нас, как получить ощущение на макушке головы, — сказала она, — но не каждый из нас может вызвать его. Звук позади горла — еще более трудная вещь. Никто из нас до сих пор не ощущает его. Странно, что у тебя он есть, ведь ты пустой.

I wanted to ask her if she had had a vision of me clinging to something, but I desisted. I did not want to indulge in my usual behavior. Besides, I knew what she meant when she said that she «saw.» The same thing had happened to me when I was with Rosa and Lidia. I suddenly «knew» where they lived; I had not had a vision of their house. I simply felt that I knew it.

I asked her if she had also felt a dry sound of a wooden pipe being broken at the base of her neck.

«The Nagual taught all of us how to get the feeling on top of the head,» she said. «But not everyone of us can do it. The sound behind the throat is even more difficult. None of us has ever felt it yet. It’s strange that you have when you’re still empty.»

— Как действует этот звук? — спросил я. — И что это такое?

— Ты знаешь это лучше, чем я. Что же еще я могу сказать тебе? — ответила она резко.

Тут она явно поймала себя на раздражительности и сконфужено улыбнувшись опустила голову.

— Я чувствую себя глупо, рассказывая тебе то, что ты уже и так знаешь, — сказала она. — Ты задаешь мне эти вопросы чтобы проверить, действительно ли я потеряла форму?

«How does that sound work?» I asked. «And what is it?»

«You know that better than I do. What more can I tell you?» she replied in a harsh voice.

She seemed to catch herself being impatient. She smiled sheepishly and lowered her head.

«I feel stupid telling you what you already know,» she said. «Do you ask me questions like that to test if I have really lost my form?»

Я сказал ей, что нахожусь в растерянности. Мне кажется, я знаю, что это был за звук; но чтобы знать что-либо на самом деле, мне нужно непременно выразить свое знание в словах. В данном же случае я просто не представлял, где мне взять эти слова и как их соединить в понятия. Поэтому единственное, что я мог сделать, — это задавать вопросы в надежде, что ее ответы могли бы помочь мне.

— Я не могу помочь тебе в случае с твоим звуком, — сказала она.

Я вдруг ощутил невероятный дискомфорт. Я сказал ей, что привык иметь дело с доном Хуаном и что теперь нуждаюсь в нем более чем когда бы то ни было. Он бы разъяснил мне все это.

— Тебе недостает Нагваля? — спросила она. Я сказал, что да и что я не понимал, как сильно мне недостает его, пока не оказался в его родных краях.

I told her that I was confused, for I had the feeling that I knew what that sound was and yet it was as if I did not know anything about it, because for me to know something I actually had to be able to verbalize my knowledge. In this case, I did not even know how to begin verbalizing it. The only thing I could do, therefore, was to ask her questions, hoping that her answers would help me.

«I can’t help you with that sound,» she said.

I experienced a sudden and tremendous discomfort. I told her that I was habituated to dealing with don Juan and that I needed him then, more than ever, to explain everything to me.

«Do you miss the Nagual?» she asked.

I said that I did, and that I had not realized how much I missed him until I was back again in his homeland.

— Тебе недостает его потому, что ты все еще цепляешься за свою человеческую форму, — сказала она и захихикала, словно наслаждаясь моей печалью.

— А тебе самой недостает его, Горда?

— Нет. Не мне. Я — его. Вся моя светимость была изменена. Как может мне недоставать чего-то, что есть я сама?

— Чем отличается твоя светимость?

— Человеческое существо или любое другое создание имеет бледно-желтое свечение. Животные — скорее желтое, люди — более белое, но маг — янтарно-желтое, как мед на солнечном свету. Некоторые женщины-маги — зеленые. Нагваль сказал, что они самые могущественные и самые опасные.

«You miss him because you’re still clinging to your human form,» she said, and giggled as if she were delighted at my sadness.

«Don’t you miss him yourself, Gorda?»

«No. Not me. I’m him. All my luminosity has been changed; how could I miss something that is myself?»

«How is your luminosity different?»

«A human being, or any other living creature, has a pale yellow glow. Animals are more yellow, humans are more white. But a sorcerer is amber, like clear honey in the sunlight. Some women sorceresses are greenish. The Nagual said that those are the most powerful and the most difficult.»

— Какой цвет у тебя, Горда?

— Янтарный, такой же, как у тебя и у всех нас. Об этом мне сказали Нагваль и Хенаро. Все мы янтарные. И все мы, за исключением тебя, похожи на надгробный камень. Обычные люди похожи на яйцо. Именно поэтому Нагваль называл их светящимися яйцами. Маги изменяют не только цвет своей светимости, но и свои очертания. Мы похожи на надгробные камни, только закругленные с обоих концов.

— А у меня до сих пор очертания яйца, Горда?

— Нет. У тебя тоже очертание камня, но в твоей светимости имеется уродливая тусклая заплата. Пока у тебя есть эта латка, ты не сможешь спокойно летать как летают маги. Так, как я летала для тебя прошлой ночью. Ты даже не способен сбросить свою человеческую форму.

«What color are you, Gorda?»

«Amber, just like you and all the rest of us. That’s what the Nagual and Genaro told me. I’ve never seen myself. But I’ve seen everyone else. All of us are amber. And all of us, with the exception of you, are like a tombstone. Average human be-ings are like eggs; that’s why the Nagual called them luminous eggs. Sorcerers change not only the color of their luminosity but their shape. We are like tombstones; only we are round at both ends.»

«Am I still shaped like an egg, Gorda?»

«No. You’re shaped like a tombstone, except that you have an ugly, dull patch in your middle. As long as you have that patch you won’t be able to fly, like sorcerers fly, like I flew last night for you. You won’t even be able to drop your human form.»

Я втянулся в страстный спор не столько с ней, сколько с самим собой. Я настаивал, что их точка зрения на способ обретения этой метафизической полноты была абсурдной. Я сказал, что никто не смог бы убедительно досказать мне, что нужно повернуться спиной к своему ребенку, чтобы осуществить самую неопределенную из целей — войти в мир нагваля. Я был так глубоко убежден в своей правоте, что вышел из себя и стал сердито кричать на нее. Моя вспышка оставила ее равнодушной.

— Это должен делать не каждый, — сказала она, — а только маги, которые хотят войти в другой мир. Есть немало хороших магов, которые видят, но все же остаются неполными. Быть полными — это только для нас, толтеков.

I became entangled in a passionate argument not so much with her as with myself. I insisted that their stand on how to regain that alleged completeness was simply preposterous. I told her that she could not possibly argue successfully with me that one had to turn one’s back to one’s own children in order to pursue the vaguest of all possible goals: to enter into the world of the nagual. I was so thoroughly convinced that I was right that I got carried away and shouted angry words at her. She was not in any way flustered by my outburst.

«Not everybody has to do that,» she said. «Only sorcerers who want to enter into the other world. There are plenty of good sorcerers who see and are incomplete. To be complete is only for us Toltecs.

Возьми, например, Соледад. Она наилучшая колдунья, которую ты смог бы отыскать, и она — неполная. У нее было два ребенка, одним из которых была девочка. К счастью для Соледад, ее дочь умерла. Нагваль сказал, что острие духа человека, который умирает, снова возвращается к родителям, то есть к тем, кто отдал его. Если человек умирает, имея детей, то острие переходит к полному ребенку. А если все дети полные, то острие уходит к тому, кто обладает большей силой, причем это не обязательно будет лучший из них. Например, когда мать Хосефины умерла, то острие ушло к самой ненормальной — к Хосефине. Казалось, оно должно было бы пойти к ее брату — работящему и достойному человеку. Но у Хосефины было больше силы, чем у ее брата. Дочь Соледад умерла, не оставив детей, и Соледад получила поддержку, в результате чего закрыла половину своей дыры. Теперь единственная надежда закрыть ее полностью связана для нее со смертью Паблито. В свою очередь для Паблито великая надежда на получение поддержки связана со смертью Соледад. «Take Soledad, for instance. She’s the best witch you can find and she’s incomplete. She had two children; one of them was a girl. Fortunately for Soledad her daughter died. The Nagual said that the edge of the spirit of a person who dies goes back to the givers, meaning that that edge goes back to the parents. If the givers are dead and the person has children, the edge goes to the child who is complete. And if all the children are complete, that edge goes to the one with power and not necessarily to the best or the most diligent. For example, when Josefina’s mother died, the edge went to the craziest of the lot, Josefina. It should have gone to her brother who is a hardworking, responsible man, but Josefina is more powerful than her brother. Soledad’s daughter died without leaving any children and Soledad got a boost that closed half her hole. Now, the only hope she has to close it completely is for Pablito to die. And by the same token, Pablito’s great hope for a boost is for Soledad to die.»

Я сказал ей в очень сильных выражениях, что все это вызывает у меня отвращение и ужас. Она согласилась. Раньше она и сама считала, что именно эта установка магов — самая мерзкая вещь, какую только можно вообразить. Она взглянула на меня сияющими глазами. В ее усмешке было что-то коварное.

— Нагваль сказал мне, что ты понимаешь все, но ничего не хочешь делать в соответствии с этим, — сказала она мягким голосом.

Я начал спорить снова. Слова Нагваля обо мне не имеют никакого отношения к той части установки, которую мы сейчас обсуждаем. Я объяснил ей, что люблю детей, очень глубоко чту их и сочувствую их беспомощности в окружающем их устрашающем мире. Я не мог и помыслить о причинении вреда ребенку ни в каком смысле и ни по какой причине.

I told her in very strong terms that what she was saying was disgusting and horrifying to me. She agreed that I was right. She affirmed that at one time she herself had believed that that particular sorcerers’ stand was the ugliest thing possible. She looked at me with shining eyes. There was something malicious about her grin.

«The Nagual told me that you understand everything but you don’t want to do anything about it,» she said in a soft voice.

I began to argue again. I told her that what the Nagual had said about me had nothing to do with my revulsion for the particular stand that we were discussing. I explained that I liked children, that I had the most profound respect for them, and that I empathized very deeply with their helplessness in the awesome world around them. I could not conceive hurting a child in any sense, not for any reason.

— Это правило придумал не Нагваль. Оно создано не человеком, а где-то там, вовне.

Я защищался, говоря, что не сержусь ни на нее, ни на Нагваля, но спорю потому, что не могу постичь смысла всего этого.

— Смысл в том, что нам нужно наше острие, вся наша сила, чтобы войти в другой мир, — сказала она, — Я была религиозной женщиной и обычно повторяла слова, смысла которых не понимала. Я хотела, чтобы моя душа вошла в Царствие Небесное. Я до сих пор хочу этого, несмотря на то, что нахожусь на другом пути. Мир Нагваля и есть Царствие Небесное.

«The Nagual didn’t make the rule,» she said. «The rule is made somewhere out there, and not by a man.»

I defended myself by saying that I was not angry with her or the Nagual but that I was arguing in the abstract, because I could not fathom the value of it all.

«The value is that we need all our edge, all our power, our completeness in order to enter into that other world,» she said. «I was a religious woman. I could tell you what I used to repeat without knowing what I meant. I wanted my soul to enter the kingdom of heaven. I still want that, except that I’m on a different path. The world of the nagual is the kingdom of heaven.»

Из принципиальных соображений я восстал против религиозного аспекта ее утверждений. Дон Хуан приучил меня никогда не рассуждать на эту тему. Она очень спокойно объяснила, что не видит никакой разницы в образе жизни между нами и истинными монахами и священниками. Она указала, что настоящие монахи не только являются как правило полными, но они еще и никогда не ослабляют себя сексуальными отношениями.

— Нагваль сказал, что в этом и заключается причина, почему они никогда не будут искоренены, кто бы ни пытался искоренить их, — сказала она. — Те, кто стоит за этим — всегда пустые. Они не обладают мужеством истинных монахов и священников. Мне нравилось, что Нагваль говорил это. Я всегда буду восхищаться монахами и священниками. Мы похожи. Мы отказались от мира, но мы находимся в гуще него. Священники и монахи сделались бы великими летающими магами, если бы кто-нибудь сказал им, что они могут делать это.

I objected to her religious connotation on principle. I had becomeaccustomed by don Juan never to dwell on that sub-ject. She very calmly explained that she saw no difference in terms of life-style between us and true nuns and priests. She pointed out that not only were true nuns and priests complete as a rule, but they did not even weaken themselves with sexual acts.

«The Nagual said that that is the reason they will never be exterminated, no matter who tries to exterminate them,» she said. «Those who are after them are always empty; they don’t have the vigor that true nuns and priests have. I liked the Nagual for saying that. I will always cheer for the nuns and priests. We are alike. We have given up the world and yet we are in the midst of it. Priests and nuns would make great fly-ing sorcerers if someone would tell them that they can do it.»

Тут я вспомнил о симпатиях моих отца и деда к мексиканской революции. Больше всего они восхищались попыткой искоренить духовенство. Мой отец унаследовал это восхищение от своего отца, а я — от них обоих. Это было своего рода членство, которое мы разделяли. Одной из первых вещей, которые дон Хуан разрушил в моей личности, было именно это членство.

Однажды, как бы провозглашая свое собственное мнение, я сказал дону Хуану то, что я слышал всю жизнь, — что излюбленной уловкой церкви было держать нас в невежестве. Лицо дона Хуана стало очень серьезным, как будто мое утверждение затронуло какую-то глубокую струну в его душе. Я немедленно подумал о веках эксплуатации, которой подвергались индейцы.

The memory of my father’s and my grandfather’s admiration for the Mexican revolution came to my mind. They mostly admired the attempt to exterminate the clergy. My father inherited that admiration from his father and I inherited it from both of them. It was a sort of affiliation that we had. One of the first things that don Juan undermined in my personality was that affiliation.

I once told don Juan, as if I were voicing my own opinion, something I had heard all my life, that the favorite ploy of the Church was to keep us in ignorance. Don Juan had a most serious expression on his face. It was as if my statements had touched a deep fiber in him. I thought immediately of the centuries of exploitation that the Indians had endured.

— Эти грязные ублюдки, — сказал он. — Они держали меня в невежестве, да и тебя тоже.

Я сразу уловил его иронию и мы оба рассмеялись. По правде говоря, мне никогда и в голову не приходило проверить реальность этого положения серьезным исследованием. Я даже не очень-то верил в него, но мне как будто ничего не оставалось, как только принять его. Я рассказал дону Хуану о своих дедушке и отце и об их либеральных взглядах.

— Не имеет значения, что именно кто-то говорит или делает, — сказал дон Хуан. — Ты сам должен быть безупречным человеком. Битва происходит в этой груди, прямо здесь.

Он мягко постучал по моей груди.

«Those dirty bastards,» he said. «They have kept me in ignorance, and you too.»

I caught his irony tight away and we both laughed. I had never really examined that stand. I did not believe it but I had nothing else to take its place. I told don Juan about my grand-father and my father and their views on religion as the liberal men they were.

«It doesn’t matter what anybody says or does,» he said. «You must be an impeccable man yourself. The fight is right here in this chest.»

He patted my chest gently.

— Если бы твой дедушка или твой отец попытались стать безупречными воинами, — продолжал он, — у них не осталось бы времени на пустяковые битвы. Нам требуется наша энергия и наше время целиком и полностью, чтобы победить весь этот идиотизм в себе. Только это и имеет значение. Остальное не важно. Ничто из того, что твой дед или отец говорили о церкви, не принесло им благополучия. Но вот если ты будешь безупречным воином, то это даст тебе мужество, молодость и силу. Так что тебе надлежит сделать мудрый выбор.

Моим выбором были безупречность и простота жизни воина. Вследствие этого выбора я чувствовал, что должен принять слова Ла Горды самым серьезным образом. Но это казалось мне даже более угрожающим, чем действия дона Хенаро. Он обычно пугал меня на очень глубоком уровне. Но его действия, хотя и ужасающие, были органично вплетены в непрерывную ткань их учения. Слова и действия Ла Горды угрожали мне иным образом, более конкретным и реальным.

«If your grandfather and father would be trying to be impeccable warriors,» don Juan went on, «they wouldn’t have time for petty fights. It takes all the time and all the energy we have to conquer the idiocy in us. And that’s what matters. The rest is of no importance. Nothing of what your grand-father or father said about the Church gave them well-being. To be an impeccable warrior, on the other hand, will give you vigor and youth and power. So, it is proper for you to choose wisely.»

My choice was the impeccability and simplicity of a warrior’s life. Because of that choice I felt that I had to take la Gorda’s words in a most serious manner and that was more threatening to me than even don Genaro’s acts. He used to frighten me at a most profound level. His actions, although certifying, were assimilated, however, into the coherent continuum of their teachings. La Gorda’s words and actions were a different kind of threat to me, somehow more concrete and real than the other.

Тело Ла Горды вдруг вздрогнуло. По нему пробежала дрожь, заставляя сокращаться мышцы ее рук и плеч. Она схватилась за край стола, неловко пошатнувшись. Затем она расслабилась и приняла свой обычный вид.

Она улыбнулась. Ее глаза и улыбка были ослепительными. Она сказала небрежным тоном, что только что видела мою дилемму.

— Бесполезно закрывать глаза и делать вид, что ты ничего не понимаешь или не знаешь. Ты можешь делать это с людьми, но не со мной, — сказала она. — Я знаю теперь, почему Нагваль поручил мне рассказать тебе все это. Я — никто. Ты восхищаешься великими людьми. Нагваль и Хенаро были величайшими из всех.

La Gorda’s body shivered for a moment. A ripple went through it, making her contract the muscles of her shoulders and arms. She grabbed the edge of the table with an awkward rigidity. Then she relaxed until she was again her usual self.

She smiled at me. Her eyes and smile were dazzling. She said in a casual tone that she had just «seen» my dilemma.

«It’s useless to close your eyes and pretend that you don’t want to do anything or that you don’t know anything,» she said. «You can do that with people but not with me. I know now why the Nagual commissioned me to tell you all this. I’m a nobody. You admire great people; the Nagual and Genaro were the greatest of all.»

Она остановилась и посмотрела на меня. Казалось, она ожидала моей реакции на свои слова.

— Ты все время боролся против того, что тебе говорили Нагваль и Хенаро, — продолжала она. — Именно поэтому ты позади. И боролся с ними ты потому, что они были великими. Это твой способ бытия. Но ты не мог бороться против меня и моего рассказа, потому что ты не хочешь смотреть на меня с уважением. Я — ровня тебе, я нахожусь в твоем кругу. Ты любишь бороться с теми, кто лучше тебя. В борьбе с моей позицией для тебя нет вызова. Бедный Нагвальчик! Ты проиграл игру.

Она приблизилась ко мне и прошептала на ухо, что Нагваль говорил ей, что она никогда не должна пытаться забрать у меня мой блокнот. Это так же опасно, как пытаться выхватить кость из пасти голодной собаки.

She stopped and examined me. She seemed to be waiting for my reaction to what she said.

«You fought against what the Nagual and Genaro told you, all the way,» she went on. «That’s why you’re behind. And you fought them because they were great. That’s your particular way of being. But you can’t fight against what I tell you, because you can’t look up to me at all. I am your peer; I am in your cycle. You like to fight those who are better than you. It’s no challenge to fight my stand. So, those two devils have finally bagged you through me. Poor little Nagual, you’ve lost the game.»

She came closer to me and whispered in my ear that the Nagual had also said that she should never try to take my writing pad away from me because that would be as dangerous as trying to snatch a bone from a hungry dog’s mouth.

Она положила голову мне на плечо, обняла и засмеялась тихо и мягко.Ее видение сразило меня. Я знал, что она была абсолютно права.

Ла Горда долго держала меня в объятиях, склонив голову мне на плечо. Близость ее тела каким-то образом очень успокаивала меня. В этом она была в точности подобна дону Хуану. Она излучала силу, уверенность, твердость. Она ошибалась считая, что я не восхищаюсь ею.

— Давай оставим все это, — сказала она внезапно. — Поговорим о том, что нам предстоит делать сегодня вечером.

— Что именно мы будем делать сегодня, Горда?

— Нам предстоит последнее свидание с силой.

— Это снова будет ужасная битва с чем-то?

She put her arms around me, resting her head on my shoulders, and laughed quietly and softly.

Her «seeing» had numbed me. I knew that she was absolutely right. She had pegged me to perfection. She bugged me for a long time with her head against mine. The proximity of her body somehow was very soothing. She was just like don Juan at that. She exuded strength and conviction and purpose. She was wrong to say that I could not admire her.

«Let’s forget this,» she said suddenly. «Let’s talk about what we have to do tonight.»

«What exactly are we going to do tonight, Gorda?»

«We have our last appointment with power.»

«Is it another dreadful battle with somebody?»

— Нет. Сестрички просто собираются показать тебе нечто такое, что завершит твой визит сюда. Нагваль сказал мне, что после этого ты можешь уехать и никогда не вернуться или предпочтешь остаться с нами. Но в любом случае мы должны показать тебе свое искусство. Искусство сновидения.

— А что это за искусство?

«No. The little sisters are simply going to show you something that will complete your visit here. The Nagual told me that after that you may go away and never return, or that you may choose to stay with us. Either way, what they have to show you is their art. The art of the dreamer.»

«And what is that art? «

— Хенаро говорил мне, что он терял время опять и опять, чтобы познакомить тебя с искусством сновидящих. Он показал тебе свое другое тело — тело сновидения. Однажды он даже заставил тебя быть в двух местах одновременно. Но твоя пустота помешала тебе видеть то, что он демонстрировал тебе. Это выглядело так, словно все его усилия проваливались через дыру в твоем теле.

Кажется, теперь все обстоит иначе. Хенаро сделал сестричек настоящими сновидящими и сегодня вечером они покажут искусство Хенаро. В этом отношении сестрички являются истинными детьми Хенаро.

«Genaro told me that he tried time and time again to ac-quaint you with the art of the dreamer. He showed you his other body, his body of dreaming; once he even made you be in two places at once, but your emptiness did not let you see what he was pointing out to you. It looks as if all his efforts went through the hole in your body.

«Now it seems that it is different. Genaro made the little sisters the dreamers that they are and tonight they will show you Genaro’s art. In that respect, the little sisters are the true children of Genaro.»

Это напомнило мне о словах Паблито, который говорил, что мы являемся детьми обоих и что мы — толтеки. Я спросил ее, что он подразумевал под этим.

— Нагваль говорил мне, что на языке его бенефактора маги обычно назывались толтеками, — ответила она.

— А что это за язык?

— Он никогда не рассказывал. Но они с Хенаро обычно разговаривали на языке, который никто не мог понять. А ведь все мы вместе знаем четыре индейских языка.

— Дон Хенаро тоже говорил, что он толтек?

— У него был тот же бенефактор, так что он говорил то же самое.

That reminded me of what Pablito had said earlier, that we were the children of both, and that we were Toltecs. I asked her what he had meant by that.

«The Nagual told me that sorcerers used to be called Toltecs in his benefactor’s language,» she replied.

«And what language was that, Gorda?»

«He never told me. But he and Genaro used to speak a language that none of us could understand. And here, between all of us, we understand four Indian languages.»

«Did don Genaro also say that he was a Toltec?»

«His benefactor was the same man, so he also said the same thing.»

Из ответов Ла Горды я начал подозревать, что она то ли сама знает очень мало, то ли не хочет говорить об этом со мной. Я сказал ей о своих выводах. Она призналась, что никогда не уделяла большого внимания этой теме. И удивилась, что это так важно для меня. Я прочел ей настоящую лекцию по этнографии Центральной Мексики. From la Gorda’s responses I could surmise that she either did not know a great deal on the subject or she did not want to talk to me about it. I confronted her with my conclusions. She confessed that she had never paid much attention to it and wondered why I was putting so much value on it. I practically gave her a lecture on the ethnography of central Mexico.

— Маг становится толтеком только тогда, когда овладеет секретами сталкинга и сновидения, — сказала она небрежно. — Нагваль и Хенаро получили эти секреты от своего бенефактора и потом хранили их в своих телах. Мы делаем то же самое. И потому мы являемся толтеками, подобно Нагвалю и Хенаро.

Нагваль учил тебя и меня быть бесстрастными. Я более бесстрастна чем ты, потому что я бесформенна. У тебя все еще сохранилась твоя форма, и ты пуст. Поэтому ты цепляешься за каждый сучок. Однако однажды ты снова будешь полным. И тогда ты поймешь, что Нагваль был прав. Он сказал, что мир людей поднимается и опускается и что люди поднимаются и опускаются вместе со своим миром. Как магам нам нечего следовать за ними в их подъемах и спусках.

Искусство магов состоит в том, чтобы быть вне всего и быть незаметными. И самым главным в искусстве магов является то, чтобы никогда не расточать понапрасну свою силу. Нагваль сказал мне, что твоя проблема — вечно попадать в ловушку идиотских дел вроде того, чем ты занимаешься сейчас. Я уверена, что ты собираешься расспрашивать нас всех о толтеках. но так и не соберешься спросить нас о внимании.

«A sorcerer is a Toltec when that sorcerer has received the mysteries of stalking and dreaming,» she said casually. «The Nagual and Genaro received those mysteries from their benefactor and then they held them in their bodies. We are doing the same, and because of that we are Toltecs like the Nagual and Genaro.

«The Nagual taught you and me equally to be dispassion-ate. I am more dispassionate than you because I’m formless. You still have your form and are empty, so you get caught in every snag. One day, however, you’ll be complete again and you’ll understand then that the Nagual was right. He said that the world of people goes up and down and people go up and down with their world; as sorcerers we have no business fol-lowing them in their ups and downs.

«The art of sorcerers is to be outside everything and be un-noticeable. And more than anything else, the art of sorcerers is never to waste their power. The Nagual told me that your problem is that you always get caught in idiocies, like what you’re doing now. I’m sure that you’re going to ask everyone of us about the Toltecs, but you’re not going to ask anyone of us about our attention.»

Ее смех был чистым и заразительным. Я вынужден был согласиться, что она права. Мелкие проблемы всегда пленяли меня. Я только сказал ей, что озадачен употреблением слова «внимание».

— Я уже говорила тебе о том, что Нагваль рассказывал нам о внимании, — сказала она. — Мы удерживаем своим вниманием образы мира. Обучать мужчину-мага очень трудно, потому что его внимание всегда закрыто, сфокусировано на чем-нибудь. А вот женщина всегда открыта. Поэтому она большую часть своего времени ни на чем не фокусирует свое внимание, особенно в течение менструального периода. Нагваль рассказал мне, а затем продемонстрировал, что в эти дни я могу полностью отвлечь свое внимание от образов мира. Если я не фиксирую его на мире, то мир рушится.

Her laughter was clear and contagious. I admitted to her that she was right. Small issues had always fascinated me. I also told her that I was mystified by her usage of the word attention.

«I’ve told you already what the Nagual told me about attention,» she said. «We hold the images of the world with our attention. A male sorcerer is very difficult to train because his attention is always closed, focused on something. A female, on the other hand, is always open because most of the time she is not focusing her attention on anything. Especially during her menstrual period. The Nagual told me and then showed me that during that time I could actually let my attention go from the images of the world. If I don’t focus my attention on the world, the world collapses.»

— Как это делается, Горда?

— Это очень просто. Женщина-маг использует трещину между мирами, о которой я уже упоминала. Когда женщина менструирует, она не способна фокусировать свое внимание. Это и есть та трещина, о которой говорил мне Нагваль. Прекратив бороться за фокусирование, женщина должна отвлечься от образов мира, созерцая отдаленные холмы, воду, например — реку, или облака.

Во время созерцания у тебя начинает кружиться голова и глаза устают, но если ты немного прикроешь их и мигнешь и сместишь их от одной горы к другой или от одного облака к другому, то созерцать можно часами или целыми днями, если это необходимо.

Нагваль обычно заставлял нас сидеть у двери и созерцать те круглые холмы на другой стороне долины. Иногда мы сидели так по несколько дней, пока трещина не открывалась.

«How is that done, Gorda?»

«It’s very simple. When a woman menstruates she cannot focus her attention. That’s the crack the Nagual told me about. Instead of fighting to focus, a woman should let go of the images, by gazing fixedly at distant hills, or by gazing at water, like a river, or by gazing at the clouds.

«If you gaze with your eyes open, you get dizzy and the eyes get tired, but if you half-close them and blink a lot and move them from mountain to mountain, or from cloud to cloud, you can look for hours, or days if necessary.

«The Nagual used to make us sit by the door and gaze at those round hills on the other side of the valley. Sometimes we used to sit there for days until the crack would open.»

Мне хотелось узнать об этом больше, но она замолчала и поспешно села вплотную ко мне. Она сделала мне рукой знак прислушаться. Я услышал слабый шелест и внезапно на кухню вошла Лидия. Я подумал, что она, должно быть, спала и звук наших голосов разбудил ее.

Она сменила западную одежду на длинное платье вроде тех, что обычно носили индейские женщины. На плечи была накинута шаль и она была босая. Длинное платье не делало ее старше, скорее она была похожа на ребенка, одетого в наряд взрослой женщины.

Она подошла и очень официально приветствовала Ла Горду; «Добрый вечер, Горда». Затем она повернулась ко мне и сказала: «Добрый вечер, Нагваль».

Ее приветствие было таким неожиданным и таким серьезным, что я чуть было не рассмеялся, но уловил предостережение Ла Горды. Она сделала вид, что чешет макушку головы тыльной стороной сжатой в кулак левой руки.

I wanted to hear more about it, but she stopped talking and hurriedly sat very close to me. She signaled me with her hand to listen. I heard a faint swishing sound and suddenly Lidia stepped out into the kitchen. I thought that she must have been asleep in their room and the sound of our voices had woken her up.

She had changed the Western clothes she had been wearing the last time I had seen her and had put on a long dress like the Indian women of the area wore. She had a shawl on her shoulders and was barefoot. Her long dress, instead of making her look older and heavier, made her look like a child clad in an older woman’s clothes.

She walked up to the table and greeted la Gorda with a formal «Good evening, Gorda.» She then turned to me and said, «Good evening, Nagual.»

Her greeting was so unexpected and her tone so serious that I was about to laugh. I caught a warning from la Gorda. She pretended to be scratching the top of her head with the back of her left hand, which was clawed.

Я повторил следом за Ла Гордой: «Добрый вечер, Лидия».

Она села в конце стола справа от меня. Я не знал, начинать ли мне беседу. Только я собрался что-то сказать, как Ла Горда стукнула меня коленкой по ноге и едва заметным движением бровей дала мне знак слушать. Я снова услышал приглушенный шорох длинного платья, соприкасающегося с полом. Хосефина секунду постояла у двери, прежде чем направиться к столу. Она приветствовала меня, Лидию и Ла Горду точно таким же образом. Я не мог оставаться серьезным, глядя на нее. Она тоже была босая, одета в длинное платье и шаль, но ее платье было на три размера больше и она подложила под него толстую прокладку. Это было чудовищно несовместимо; худое и юное лицо — и гротескно раздутое тело.

I answered Lidia the same way la Gorda had: «Good evening to you, Lidia.»

She sat down at the end of the table to the right of me. I did not know whether or not to start up a conversation. I was about to say something when la Gorda tapped my leg with her knee, and with a subtle movement of her eyebrows signaled me to listen. I heard again the muffled sound of a long dress as it touched the floor. Josefina stood for a moment at the door before walking toward the table. She greeted Lidia, la Gorda and myself in that order. I could not keep a straight face with her. She was also wearing a long dress, a shawl and no shoes, but in her case the dress was three or four sizes larger and she had put a thick padding into it. Her appearance was thoroughly incongruous; her face was lean and young, but her body looked grotesquely bloated.

Она взяла скамейку, поставила ее с левого конца стола и села. Все трое выглядели чрезвычайно серьезными. Они сидели, сдвинув ноги вместе, и держались очень прямо.

Я еще раз услышал шуршание платья и вошла Роза. Она была одета так же, как и другие, и тоже босая. Ее приветствие было таким же официальным и. естественно, включило Хосефину. Все ответили точно таким же тоном. Она села напротив, лицом ко мне. Все мы довольно долго молчали.

Внезапно Ла Горда заговорила, и звук ее голоса заставил подскочить всех остальных. Указав на меня, она сказала, что Нагваль собирается показать им своих союзников и намерен воспользоваться специальным зовом, чтобы вызвать их в комнату.

She took a bench and placed it at the left end of the table and sat down. All three of them looked extremely serious. They were sitting with their legs pressed together and their backs very straight.

I heard once more the rustle of a dress and Rosa come out. She was dressed just like the others and was also barefoot. Her greeting was as formal and the order naturally included Jose-fina. Everyone answered her in the same formal tone. She sat across the table facing me. All of us remained in absolute silence for quite a while.

La Gorda spoke suddenly, and the sound of her voice made everyone else jump. She said, pointing to me, that the Nagual was going to show them his allies, and that he was going to use his special call to bring them into the room.

Попытавшись обратить все это в шутку, я сказал, что Нагваля здесь нет, так что он не может показать никаких союзников. Мне показалось, что они собираются рассмеяться. Ла Горда закрыла лицо рукой, а сестрички уставились на меня. Ла Горда приложила пальцы к моим губам и прошептала на ухо, что мне абсолютно необходимо воздержаться от идиотских высказываний. Она взглянула мне прямо в глаза и сказала, что я должен познать союзников, воспроизводя «зов бабочек».

Я неохотно послушался. Но не успел я начать, как дух ситуации овладел мною, и через мгновенье я обнаружил, что с максимальной концентрацией отдаюсь воспроизведению этого звука. Я модулировал его звучание и управлял воздухом, выталкиваемым из легких таким образом, чтобы произвести самое длительное постукивание. Оно звучало довольно мелодично.

I tried to make a joke and said that the Nagual was not there, so he could not bring any allies. I thought they were going to laugh. La Gorda covered her face and the little sisters glared at me. La Gorda put her hand on my mouth and whispered in my ear that it was absolutely necessary that I refrain from saying idiotic things. She looked right into my eyes and said that I had to call the allies by making the moths’ call.

I reluctantly began. But no sooner had I started than the spirit of the occasion took over and I found that in a matter of seconds I had given my maximum concentration to producing the sound. I modulated its outflow and controlled the air being expelled from my lungs in order to produce the longest possible tapping. It sounded very melodious.

Я набрал невероятное количество воздуха, чтобы начать новую серию, и внезапно остановился; что-то снаружи дома откликнулось на мой зов. Постукивающие звуки были слышны со всех сторон и шли даже с крыши. Сестрички вскочили и столпились вокруг меня и Ла Горды, как испуганные дети.

— Пожалуйста, Нагваль, не вызывай ничего в дом, — умоляла Лидия.

Даже Ла Горда казалась немного испуганной. Она резко приказала мне остановиться. Я в любом случае не собирался продолжать свой зов. Однако союзники — как бесформенные силы или как существа, которые шныряли за дверью — были уже независимы от моего зова. Я снова ощутил, как и две ночи назад в доме Хенаро, невыносимую тяжесть, навалившуюся на весь дом. Я буквально физически чувствовал ее в середине живота как зуд, нервозность, которая вскоре превратилась в настоящее физическое страдание.

I took an enormous gasp of air to start a new series. I stopped immediately. Something outside the house was answering my call. The tapping sounds came from all around the house, even from the roof. The little sisters stood up and huddled like frightened children around la Gorda and myself.

«Please, Nagual, don’t bring anything into the house,» Lidia pleaded with me.

Even la Gorda seemed a bit frightened. She gave me a strong command with her hand to stop. I had not intended to keep on producing the sound anyway. The allies, however, either as formless forces or as beings that were prowling out-side the door, were not dependent on my tapping sound. I felt again, as I had felt two nights before in don Genaro’s house, an unbearable pressure, a heaviness leaning against the entire house. I could sense it in my navel as an itch, a nervousness that soon turned into sheer physical anguish.

Три сестрички были вне себя от страха, особенно Лидия и Хосефина. Обе они скулили, как раненые собаки. Все они окружили меня и уцепились за мою одежду. Роза заползла под стол и засунула голову между моими ногами. Только Ла Горда стояла позади меня, стараясь сохранять спокойствие. Через несколько секунд истерия и страх этих трех девушек возросли до огромных размеров. Ла Горда наклонилась и прошептала, что я должен издать противоположный звук, — звук, который рассеет их. Я был крайне смущен, так как понятия не имел ни о каком другом звуке. Но затем возникло знакомое щекочущее ощущение на макушке, дрожь в теле и я неизвестно почему вдруг вспомнил особый свист, который дон Хуан обычно исполнял ночью, и которому старался научить меня. Он описал мне его как средство удерживать равновесие во время ходьбы, чтобы в темноте не сбиться с пути. The three little sisters were beside themselves with fear, especially Lidia and Josefina. Both of them were whining like wounded dogs. All of them surrounded me and then clung to me. Rosa crawled under the table and pushed her head up be-tween my legs. La Gorda stood behind me as calmly as she could. After a few moments the hysteria and fear of those three girls mounted to enormous proportions. La Gorda leaned over and whispered that I should make the opposite sound, the sound that would disperse them. I had a moment of supreme uncertainty. I really did not know any other sound. But then I had a quick sensation of ticklishness on the top of my head, a shiver in my body, and I remembered out of nowhere a peculiar whistling that don Juan used to perform at night and had endeavored to teach me. He had presented it to me as a means to keep one’s balance while walking so as not to stray away from the trail in the darkness.

Когда я начал свистеть таким образом, давление в области живота прекратилось. Ла Горда улыбнулась и вздохнула с облегчением, а сестрички отодвинулись от меня, хихикая так, словно все это было только шуткой.

У меня начали появляться мысли, которые дон Хуан наверняка назвал бы индульгированием в самый неподходящий момент. Уж слишком резкой была перемена от достаточно приятного общения с Ла Гордой до нынешней невероятной ситуации. Например, я думал, а не было ли все это просто розыгрышем с их стороны. Но я был слишком слаб и почти терял сознание. В ушах шумело, а напряжение в области живота было таким сильным, что заставило подумать о серьезном заболевании. Я положил голову на край стола, но через несколько минут уже чувствовал себя настолько неплохо, что смог выпрямиться.

I began my whistling and the pressure in my umbilical region ceased. La Gorda smiled and sighed with relief and the little sisters moved away from my side, giggling as if all of it had been merely a joke.

I wanted to indulge in some soul-searching deliberations about the abrupt transition from the rather pleasant exchange I was having with la Gorda to that unearthly situation. For an instant I pondered over whether or not the whole thing was a ploy on their part. But I was too weak. I felt I was about to pass out. My ears were buzzing. The tension around my stomach was so intense that I believed I was going to become ill right there. I rested my head on the edge of the table. After a few minutes, however, I was again relaxed enough to sit up straight.

Девушки, казалось, уже забыли, как они были перепуганы. Они смеялись, толкали друг друга, повязывая свои шали вокруг талии. Ла Горда не казалась ни нервной, ни расслабленной.

Вдруг две другие девушки толкнули Розу и она упала со скамейки, где все трое сидели. Она приземлилась на ягодицы. Мне казалось, что она разъярится, но она захихикала. Я взглянул на Ла Горду, ожидая указаний. Она сидела, держа спину очень прямо. Ее глаза были полуприкрыты и фиксированы на Розе. Сестрички смеялись громко, как истеричные школьницы.

The three girls seemed to have forgotten how frightened they had been. In fact, they were laughing and pushing each other as they each tied their shawls around their hips. La Gorda did not seem nervous nor did she seem relaxed.

Rosa was pushed at one moment by the other two girls and fell off the bench where all three of them were sitting. She landed on her seat. I thought that she was going to get furious but she giggled. I looked at la Gorda for directions. She Was sitting with a very straight back. Her eyes were half-closed, fixed on Rosa. The little sisters were laughing very loudly, like nervous schoolgirls.

Лидия толкнула Хосефину и заставила ее упасть рядом с Розой на пол. Когда Хосефина оказалась на полу, их смех немедленно затих. Роза и Хосефина вздрогнули всем телом, проделав непонятные движения ягодицами: они двигали ими из стороны в сторону, как бы растирая что-то на полу. Затем они молча вскочили, как два ягуара, и взяли Лидию за руки. Все трое совершенно бесшумно покружились пару раз по комнате. Роза и Хосефина взяли Лидию подмышки и пронесли ее, идя на цыпочках, два-три раза вокруг стола. Затем все трое рухнули, словно в коленях у них были одновременно сжавшиеся пружины. Их длинные платья вздулись, придав им вид огромных шаров. Lidia pushed Josefina and sent her tumbling over the bench to fall next to Rosa on the floor. The instant Josefina was on the floor their laughter stopped. Rosa and Josefina shook their bodies, making an incomprehensible movement with their buttocks; they moved them from side to side as if they were grinding something against the floor. Then they sprang up like two silent jaguars and took Lidia by the arms. All three of them, without making the slightest noise, spun around a couple of times. Rosa and Josefina lifted Lidia by the armpits and carried her as they tiptoed two or three times around the table. Then all three of them collapsed as if they had springs on their knees that had contracted at the same time. Their long dresses puffed up, giving them the appearance of huge balls.

Очутившись на полу, они стали еще бесшумнее. Не было никаких других звуков, кроме легкого шуршания их платьев, когда они вертелись и ползали. Казалось, я смотрю стереофильм с отключенным звуком.

Ла Горда молча наблюдала за ними, сидя рядом со мной. Внезапно она встала и с акробатическим проворством побежала к двери на углу обеденной площадки, ведущей в их комнату. Прежде чем достигнуть двери, она упала на правый бок и плечо, сразу перевернулась, встала, увлекаемая инерцией своего вращения, и распахнула дверь. Она проделала все это в абсолютной тишине.

As soon as they were on the floor they became even more quiet. There was no other sound except the soft swishing of their dresses as they rolled and crawled. It was as if I were watching a three-dimensional movie with the sound turned off.

La Gorda, who had been quietly sitting next to me watching them, suddenly stood up and with the agility of an acrobat ran toward the door of their room at the corner of the dining area. Before she reached the door she tumbled on her right side and shoulder just enough to turn over once, then stood up, pulled by the momentum of her rolling, and flung open the door. She performed all her movements with absolute quietness.

Три девушки вертелись и ползали по полу, как гигантские шарообразные насекомые. Ла Горда подала мне сигнал подойти к ней. Мы вошли в комнату и она усадила меня спиной к дверной раме, прямо на полу. Сама она села справа от меня, также спиной к раме. Она заставила меня переплести пальцы и сложить руки над пупком. The three girls rolled and crawled into the room like giant pill bugs. La Gorda signaled me to come over to where she was; we entered the room and she had me sit on the floor with my back against the frame of the door. She sat to my right with her back also against the frame. She made me interlock my fingers and then placed my hands over my belly button.

Сначала я пытался делить внимание между Ла Гордой, сестричками и комнатой. Но как только Ла Горда устроила меня в этой позе, мое внимание было целиком захвачено комнатой. Все три девушки лежали в центре большой белой квадратной комнаты с кирпичными полами. Там было четыре керосиновых лампы, по одной на каждой стене, размещенные на встроенных полочках в шести футах над полом. Потолка в комнате но было. Огромные балки крыши были затемнены, и — это создавало впечатление невероятной комнаты, открытой сверху. В самом углу, одна напротив другой находились две двери. Когда я взглянул через комнату на закрытую дверь, я заметил, что стены комнаты были ориентированы по странам света. Дверь, где мы находились, была в северо-западном углу.

Роза, Лидия и Хосефина несколько раз покрутились вокруг комнаты против часовой стрелки. Я напрягался, чтобы услышать шуршание их платьев, но тишина была абсолютной. Я мог слышать только дыхание Ла Горды. Сестрички наконец остановились и сели спиной к стенам, каждая под своей лампой. Лидия села у восточной стены. Роза — — у северной, а Хосефина — у западной.

I was at first forced to divide my attention between la Gorda, the little sisters and the room. But once la Gorda had arranged my sitting position, my attention was taken up by the room. The three girls were lying in the middle of a large, white, square room with a brick floor. There were four gasoline lanterns, one on each wall, placed on built-in supporting ledges approximately six feet above the ground. The room had no ceiling. The supporting beams of the roof had been darkened and that gave the effect of an enormous room with no top. The two doors were placed on the very corners opposite each other. As I looked at the closed door across from where I was, I noticed that the walls of the room were oriented to follow the cardinal points. The door where we were was at the northwest corner.

Rosa, Lidia and Josefina rolled counterclockwise around the room several times. I strained to hear the swish of their dresses but the silence was absolute. I could only hear la Gorda breathing. The little sisters finally stopped and sat down with their backs against the wall, each under a lantern. Lidia sat at the east wall, Rosa, at the north and Josefina, at the west.

Ла Горда встала, закрыла дверь позади нас и заперла ее на щеколду. Она заставила меня отодвинуться на несколько дюймов, не меняя позы, пока я не оказался спиной к двери. Затем она молча пересекла комнату и села под лампой у южной стены. Это, по-видимому, послужило сигналом.

Лидия встала и начала ходить на цыпочках по периметру комнаты вдоль стен. Собственно, это была не ходьба, а скорее беззвучное скольжение. Она увеличила скорость, ступая на стыке пола и стен. Она перепрыгивала через Розу, Хосефину, Ла Горду и меня каждый раз, когда добиралась до мест, где мы сидели. Я ощущал, как ее длинное платье задевало меня при каждом ее обороте. Чем быстрее она бегала, тем выше оказывалась на стенах. Наступил момент, когда Лидия молча бегала вокруг четырех стен комнаты примерно в семи-восьми футах над полом. Вид девушки, бегающей перпендикулярно стенам, был таким невероятным, что это смахивало на гротеск. Ее длинное облачение делало картину еще более сверхъестественной. Казалось, тяготение не имело никакого отношения к ней самой, но действовало на ее длинную юбку — она свисала вниз. Я ощущал ее всякий раз, когда она, как штора, проносилась по моему лицу.

La Gorda stood up, closed the door behind us and secured it with an iron bar. She made me slide over a few inches, with-out changing my position, until I was sitting with my back against the door. Then she silently rolled the length of the room and sat down underneath the lantern on the south wall; her getting into that sitting position seemed to be the cue.

Lidia stood up and began to walk on the tips of her toes along the edges of the room, close to the walls. It was not a walk proper but rather a soundless sliding. As she increased her speed she began to move as if she were gliding, stepping on the angle between the floor and the walls. She would jump over Rosa, Josefina, la Gorda and myself every time she got to where we were sitting. I felt her long dress brushing me every time she went by. The faster she ran, the higher she got on the wall. A moment came when Lidia was actually running silently around the four walls of the room seven or eight feet above the floor. The sight of her, running perpendicular to the walls, was so unearthly that it bordered on the grotesque. Her long gown made the sight even more eerie. Gravity did not seem to have any effect on Lidia, but it did on her long skirt; it dragged downward. I felt it every time she passed over my head, sweeping my face like a hanging drape.

Она захватила мое внимание на уровне, которого я не мог и вообразить. Напряжение от концентрации на ее движении было таким сильным, что у меня начались конвульсии в животе. Я буквально ощущал животом ее бег. Мои глаза расфокусировались. На последнем крошечном остатке способности к концентрации я увидел, как Лидия сошла вниз по диагонали восточной стены и остановилась посреди комнаты.

Она запыхалась, тяжело дышала и обливалась потом, как Ла Горда после демонстрации своего полета. Ей было трудно сохранять равновесие. Через секунду она пошла к своему месту у восточной стены и повалилась на пол, как мокрая тряпка. Казалось, она потеряла сознание, но затем я увидел, что она уже почти спокойно дышит ртом.

She had captured my attentiveness at a level I could not imagine. The strain of giving her my undivided attention was so great that I began to get stomach convulsions; I felt her running with my stomach. My eyes were getting out of focus. With the last bit of my remaining concentration, I saw Lidia walk down on the east wall diagonally and come to a halt in the middle of the room.

She was panting, out of breath, and drenched in perspiration like la Gorda had been after her flying display. She could hardly keep her balance. After a moment she walked to her place at the east wall and collapsed on the floor like a wet rag. I thought she had fainted, but then I noticed that she was deliberately breathing through her mouth.

После нескольких минут неподвижности, вполне достаточных для того, чтобы Лидия полностью пришла в себя и села прямо, встала Роза, беззвучно пробежала к центру комнаты, повернулась на пятках и побежала обратно к своему месту. Это дало ей возможность разбежаться для диковинного прыжка. Она подпрыгнула в воздух, как баскетболист, вдоль вертикального пролета стены, и ее руки поднялись над стенами, которые возвышались более чем на десять футов. Мне было видно, как ее тело ударилось о стену, хотя звука удара не было. Я ожидал, что в результате столкновения ее отбросит обратно на пол, но она осталась висеть там, прикрепившись к стене. С моего места это выглядело так, словно она держалась левой рукой за какой-то крючок. Она минуту раскачивалась, как маятник, затем переместилась на три-четыре фута влево, оттолкнувшись правой рукой от стены когда размах ее качания был максимальным. Она повторила эти раскачивания и перемещения три или четыре раза, пролетев таким образом вокруг всей комнаты, а затем перебралась к балкам крыши, где рискованно болталась, вися на невидимом крючке. After some minutes of stillness, long enough for Lidia to recover her strength and sit up straight, Rosa stood up and ran without making a sound to the center of the room, turned on her heels and ran back to where she had been sitting. Her running allowed her to gain the necessary momentum to make an outlandish jump. She leaped up in the air, like a basketball player, along the vertical span of the wall, and her hands went beyond the height of the wall, which was perhaps ten feet. I saw her body actually hitting the wall, although there was no corresponding crashing sound. I expected her to rebound to the floor with the force of the impact, but she remained hanging there, attached to the wall like a pendulum. From where I sat it looked as if she were holding a hook of some sort in her left hand. She swayed silently in a pendulum-like motion for a moment and then catapulted herself three or four feet over to her left by pushing her body away from the wall with her right arm, at the moment in which her swing was the widest. She repeated the swaying and catapulting thirty or forty times. She went around the whole room and then she went up to the beams of the roof where she dangled precariously, hanging from an invisible hook.

Когда она сделала это, я вдруг осознал, что в ее левой руке не было никакого крючка. В действительности это было каким-то свойством ее руки, которое позволяло ей висеть на ней. Той же самой руки, которой она атаковала меня позапрошлой ночью.

Ее демонстрация завершилась свисанием с балок в самом центре комнаты. Внезапно она потеряла сцепление, сорвавшись с высоты пятнадцать-шестнадцать, футов. Ее длинное платье поднялось и собралось вокруг головы. Перед тем, как она беззвучно приземлилась, секунду она выглядела, как вывернутый силой ветра зонт. Ее обнаженное тело казалось ручкой зонтика, прикрепленной к темной массе платья.

Мое тело ощутило толчок от ее падения наверное больше чем она сама. Она приземлилась, присев на корточки, и какое-то время оставалась неподвижной, стараясь перевести дыхание. Я растянулся на полу, испытывая болезненные спазмы в животе.

While she was on the beams I became aware that what I had thought was a hook in her left hand was actually some quality of that hand that made it possible for her to suspend her weight from it. It was the same hand she had attacked me with two nights before.

Her display ended with her dangling from the beams over the very center of the room. Suddenly she let go. She fell down from a height of fifteen or sixteen feet. Her long dress flowed upward and gathered around her head. For an instant, before she landed without a sound, she looked like an um-brella turned inside out by the force of the wind; her thin, naked body looked like a stick attached to the dark mass of her dress.

My body felt the impact of her plummeting down, perhaps more than she did herself. She landed in a squat position and remained motionless, trying to catch her breath. I was sprawled out on the floor with painful cramps in my stomach.

Ла Горда пересекла комнату, взяла свою шаль и повязала вокруг моего живота, обмотав ее два-три раза как пояс. Она тенью вернулась обратно к южной стороне.

Пока она делала все это, я потерял из виду Розу. Когда я поднял глаза, та снова сидела у южной стены. Теперь уже Хосефина молча направилась в центр комнаты. Она расхаживала взад и вперед между местом, где сидел я, и своим, у западной стены. Она все время была обращена лицом ко мне. Приблизившись к своему месту, она внезапно подняла левое предплечье и поместила его прямо перед лицом, словно хотела заслониться от меня. Она на секунду скрыла за предплечьем половину своего лица. Потом опустила его и подняла снова, на этот раз закрыв все лицо. Она бесчисленное количество раз повторяла этот процесс, беззвучно расхаживая по комнате из одного конца в другой. Каждый раз, когда она поднимала предплечье, все большая часть ее тела исчезала из моего поля зрения. Наступил момент, когда она закрыла все свое тело, раздутое за счет одежды, своим тонким предплечьем. Казалось, словно заслоняя все мое тело, находящееся в десяти-двенадцати футах от нее, от своего взора — задача вполне выполнимая, ее она легко могла решить за счет ширины своего предплечья — она заслоняла от моего взгляда и свое тело — а уж это никак нельзя было сделать за счет ширины ее предплечья.

La Gorda rolled across the room, took her shawl and tied it around my umbilical region, like a band, looping it around my body two or three times. She rolled back to the south wall like a shadow.

While she had been arranging the shawl around my waist, I had lost sight of Rosa. When I looked up she was again sit-ting by the north wall. A moment later, Josefina quietly moved to the center of the room. She paced back and forth with noiseless steps, between where Lidia was sitting and her own spot at the west wall. She faced me all the time. Suddenly, as she approached her spot, she raised her left forearm and placed it right in front of her face, as if she wanted to block me from her view. She hid half of her face for an instant behind her forearm. She lowered it and raised it again, that time hiding her entire face. She repeated the movement of lowering and raising her left forearm countless times, as she paced soundlessly from one side of the room to the other. Every time she raised her forearm a bigger portion of her body disappeared from my view. A moment came when she had hidden her entire body, puffed up with clothes, behind her thin forearm. It was as if by blocking her view of my body, sitting ten to twelve feet away from her, a thing she could have easily done with the width of her forearm, she also made me block the view of her body, a thing which could not possibly be done with just the width of her forearm.

Когда она закрыла все свое тело, я мог различать только силуэт ее висящего в воздухе предплечья. Он покачиваясь двигался из одного угла комнаты в другой, и только однажды я мог смутно увидеть и саму руку.

Я почувствовал отвращение, невыносимую дурноту. Двигающееся и покачивающееся предплечье истощало мою энергию. Я соскользнул на бок, не в силах сохранить равновесие, и увидел, как рука падает на землю. Хосефина лежала на полу, накрытая одеждами, словно ее вздутое платье взорвалось. Она лежала на спине, раскинув руки.

Мне потребовалось довольно много времени, чтобы восстановить физическое равновесие. Моя одежда промокла от пота. Все это подействовало не только на меня. Все они были измотанными и мокрыми. Ла Горда держалась лучше всех, но и ее контроль был, по-видимому, на грани срыва. Я мог слышать, как все они, включая Ла Горду, дышат ртом.

Once she had hidden her entire body, all I was able to make out was a silhouette of a forearm suspended in midair, bouncing from one side of the room to the other, and at one point I could hardly see the arm itself.

I felt a revulsion, an unbearable nausea. The bouncing fore-arm depleted me of energy. I slid down on my side, unable to keep my balance. I saw the arm falling to the ground. Jose-fina was lying on the floor covered with garments, as if her puffed-up clothes had exploded. She lay on her back with her arms spread out.

It took a long time to get back my physical balance. My clothes were soaked in perspiration. I was not the only one affected. All of them were exhausted and drenched in sweat. La Gorda was the most poised, but her control seemed to be on the verge of collapsing. I could hear all of them, including la Gorda, breathing through their mouths.

Когда я снова полностью пришел в себя, все сидели на своих местах. Сестрички пристально смотрели на меня. Краешком глаза я видел, что у Ла Горды глаза были полуприкрыты. Внезапно она бесшумно перекатилась в мою сторону и прошептала мне на ухо, что я должен начать свой зов бабочки, продолжая его до тех пор, пока союзники не вернутся в дом и не будут готовы взять нас.

Я был в нерешительности. Она прошептала, что другого способа изменить направление не существует и что мы должны закончить то, что начали. Сняв свою шаль с моего пояса, она опять перекатилась на свое место и села.

Я поднес руку к губам и попытался издать постукивающий звук. Поначалу это казалось очень трудным. Губы были сухими, а руки потными, но после первой неудачи у меня появилось ощущение бодрости и хорошего тонуса. У меня получился самый великолепный зов, который я когда-либо издавал. Он напоминал мне такой же звук, который я когда-то давным-давно слышал в ответ на свой. Когда я остановился, чтобы передохнуть, то услышал ответное постукивание со всех сторон.

When I was in full control again everybody sat on her spot. The little sisters were looking at me fixedly. I saw out of the corner of my eye that la Gorda’s eyes were half-closed. She suddenly rolled noiselessly to my side and whispered in my ear that I should begin to make my moth call, keeping it up until the allies had rushed into the house and were about to take us.

I had a moment of vacillation. She whispered that there was no way to change directions, and that we had to finish what we had started. After untying her shawl from my waist, she rolled back to her spot and sat down.

I put my left hand to my lips and tried to produce the tap-ping sound. I found it very difficult at first. My lips were dry and my hands were sweaty, but after an initial clumsiness, a feeling of vigor and well-being came over me. I produced the most flawless tapping noise I had ever done. It reminded me of the tapping noise I had been hearing all along as a response to mine. As soon as I stopped to breathe, I could hear the tapping sound being answered from all directions.

Ла Горда сделала мне знак продолжать. Я выдал еще три серии. Последняя была совершенно гипнотической. Мне даже не пришлось набирать много воздуха и выпускать его небольшими порциями, как я делал это всегда. На этот раз постукивающий звук свободно лился из моего горла. Мне даже не нужно было использовать край ладони чтобы издать его.

Внезапно Ла Горда бросилась ко мне, подхватила подмышки и потащила на середину комнаты. Ее действие нарушило мою абсолютную концентрацию. Я заметил, что Лидия держит меня за правую руку, Хосефина — за левую, а Роза пятится назад передо мной и поддерживает меня за пояс вытянутыми руками. Ла Горда была позади меня. Она приказала мне протянуть руки назад и схватиться за шаль, которую она повязала вокруг шеи и плеч как упряжь.

Тут я заметил, что в комнате кроме нас было еще что-то, хотя и не мог сказать, что именно. Сестрички дрожали. Я знал, что они видят это, хотя сам ничего различить не мог. Я также знал, что Ла Горда собирается повторить то, что делала в доме дона Хенаро. Внезапно я почувствовал ветер из глаза-двери, втягивающий нас. Я изо всех сил уцепился за край шали Ла Горды, а сестрички схватились за меня. Я ощутил, что мы кружимся, кувыркаемся и раскачиваемся из стороны в сторону, как гигантский невесомый лист.

La Gorda signaled me to go on with it. I produced three more series. The last one was utterly mesmeric. I did not need to intake a gulp of air and let it out in small spurts, as I had been doing all along. This time the tapping sound came out of my mouth freely. I did not even have to use the edge of my hand to produce it.

La Gorda suddenly rushed to me, lifted me up bodily by my armpits and pushed me to the middle of the room. Her action disrupted my absolute concentration. I noticed that Lidia was holding onto my right arm, Josefina to my left, and Rosa had backed up against the front of me and was holding me by the waist with her arms extended backward. La Gorda was in back of me. She ordered me to put my arms behind and grab onto her shawl, which she had looped around her neck and shoulders like a harness.

I noticed at that moment that something besides us was there in the room, but I could not tell what it was. The little sisters were shivering. I knew that they were aware of something which I was unable to distinguish. I also knew that la Gorda was going to try to do what she had done in don Genaro’s house. All of a sudden, I felt the wind of the eye — door pulling us. I grabbed onto la Gorda’s shawl with all my strength while the little sisters grabbed onto me. I felt that we were spinning, tumbling and swaying from side to side like a giant, weightless leaf.

Я открыл глаза и увидел, что мы похожи на пучок. Мы то ли стояли, то ли горизонтально висели в воздухе, — я не мог разобрать, так как не имел точки опоры для чувств. Затем так же внезапно, как и поднялись, мы стали опускаться. Я чувствовал падение серединой своего живота и завопил от боли. Мои вопли слились с воплями сестричек. Вдруг я ощутил невыносимый толчок в ногах и подумал, что, должно быть, сломал их.

Следующим моим впечатлением было ощущение, что что-то проникло в мой нос. Я лежал на спине в полной темноте. Приподнявшись, я понял, что это Ла Горда щекочет мне ноздри прутиком.

Я не чувствовал ни опустошенности, ни даже усталости. Вскочив на ноги, я был потрясен увиденным. Мы находились не в доме, а на бесплодном каменистом холме. Я сделал шаг и едва не упал, споткнувшись о чье-то тело. Я узнал Хосефину. Она была очень горячей. Казалось, у нее был жар. Я попытался заставить ее сесть, но она была совершенно вялой. Рядом с ней лежала Роза. По контрасту ее тело было холодным, как лед. Я положил их одну на другую и потряс. Это движение привело их в себя.

I opened my eyes and saw that we were like a bundle. We were either standing up or we were lying horizontally in the air. I could not tell which because I had no sensorial point of reference. Then, as suddenly as we had been lifted off, we were dropped. I sensed our falling in my midsection. I yelled with pain and my screams were united with those of the little sisters. The insides of my knees hurt. I felt an unbearable jolt on my legs; I thought I must have broken them.

My next impression was that something was getting inside my nose. It was very dark and I was lying on my back. I sat up. I realized then that la Gorda was tickling my nostrils with a twig.

I did not feel exhausted or even mildly tired. I jumped to my feet and only then was I stricken by the realization that we were not in the house. We were on a hill, a rocky, barren hill. I took a step and nearly fell down. I had stumbled over a body. It was Josefina. She was extremely hot to the touch. She seemed to be feverish. I tried to make her sit up, but she was limp. Rosa was next to her. As a contrast, her body was icy cold. I put one on top of the other and rocked them. That motion brought them back to their senses.

Ла Горда тем временем нашла Лидию и заставила ее идти. Спустя несколько минут все мы были на ногах. Мы находились, по-видимому, в полумиле к востоку от дома.

Несколько лет назад дон Хуан вызвал у меня аналогичное переживание, но с помощью психотропных растений. По всей вероятности, он заставил меня летать, и я приземлился на некотором расстоянии от его дома. В то время я попытался объяснить это событие рациональными причинами. Оснований для такого объяснения у меня не было, и я вынужден был пойти по одному из двух возможных путей: или объяснить происшедшее тем, что дон Хуан перенес меня на удаленное поле, пока я находился в бессознательном состоянии под действием психотропного растения, или утверждать, что под влиянием алкалоидов я поверил в то, что внушил мне дон Хуан. То есть, что я летал.

La Gorda had found Lidia and was making her walk. After a few minutes, all of us were standing. We were perhaps half a mile east of the house.

Years before don Juan had produced in me a similar experience but with the aid of a psychotropic plant. He seemingly made me fly and I landed a distance from his house. At the time, I had tried to explain the event in rational terms, but there was no ground for rational explanations and, short of accepting that I had flown, I had to fall back onto the only two avenues left open: I could explain it all by arguing that don Juan had transported me to the distant field while I was still unconscious under the effect of the psychotropic alkaloids of that plant; or by arguing that under the influence of the alkaloids I had believed what don Juan was ordering me to believe, that I was flying.

На этот раз у меня не было другого выхода, как только набраться мужества и признать, что я летал. Я начал индульгировать в сомнениях и сочинять, как четыре девушки перенесли меня на этот холм. Я громко засмеялся, не в силах сдержать непонятный восторг.

Это был рецидив моей старой болезни. Мой разум, который был временно блокирован, опять начал захватывать власть надо мной. Мне хотелось победить его. Или, точнее сказать, — в свете диковинных действий, которые я наблюдал и выполнял со дня моего приезда, — мой разум отстаивал свою независимость от более сложного комплекса, который, кажется, и был «мною». Тем мною, которого я не знал.

С позиции почти незаинтересованного наблюдателя я следил, как мой разум борется, чтобы найти подходящие разумные обоснования, в то время как другая, гораздо большая часть меня могла больше не заботиться об объяснении вообще чего бы то ни было.

This time I had no other recourse but to brace myself for accepting, on its face value, that I had flown. I wanted to indulge in doubts and began to wonder about the possibilities of the four girls carrying me to that hill. I laughed loudly, incapable of containing an obscure delight.

I was having a re-lapse of my old malady. My reason, which had been blocked off temporarily, was beginning to take hold of me again. I wanted to defend it. Or perhaps it would be more appropriate to say, in light of the outlandish acts I had witnessed and per-formed since my arrival, that my reason was defending itself, independently of the more complex whole that seemed to be the «me» I did not know.

I was witnessing, almost in the fashion of an interested observer, how my reason struggled to find suitable rationales, while another, much larger portion of me could not have cared less about explaining anything.

Ла Горда выстроила трех девушек в линию, затем потянула меня к себе. Все они сложили руки за спиной. Ла Горда заставила меня сделать то же самое. Она вытянула мои руки как можно дальше назад, велела мне согнуть их и захватить мои предплечья как можно крепче и ближе к локтям. Это создавало большое мышечное напряжение в плечевых суставах. Она давила на мое туловище вперед до тех пор, пока я совсем не согнулся. Затем она издала особый птичий крик. Это был сигнал. Лидия начала двигаться. В темноте ее движения напоминали мне движения конькобежца. Она шла быстро и молча, и за несколько минут исчезла из виду.

Ла Горда издала один за другим еще два птичьих крика, и Роза с Хосефиной удалились тем же способом, что и Лидия. Ла Горда велела мне следовать рядом с ней. Она издала еще один птичий крик, и мы тронулись с места.

La Gorda made the three girls line up. She then pulled me to her side. All of them folded their arms behind their backs. La Gorda made me do the same. She stretched my arms as far back as they would go and then made me bend them and grab each forearm as tightly as possible as close to the elbows as I could. That created a great muscular pressure at the articulations of my shoulders. She pushed my trunk forward until I was almost stooping. Then she made a peculiar bird-call. That was a signal. Lidia started walking. In the darkness her movements reminded me of an ice skater. She walked swiftly and silently and in a few minutes she disappeared from my view.

La Gorda made two more bird-calls, one after the other, and Rosa and Josefina took off in the same manner Lidia had. La Gorda told me to follow close to her. She made one more bird-call and we both started walking.

Я был удивлен легкостью, с которой шел. Все мое равновесие было сосредоточено в ногах. То, что руки находились за спиной, не только не препятствовало движениям, но помогало мне поддерживать это необычное равновесие. Но больше всего меня удивила плавность моей походки.

Достигнув дороги, мы стали идти нормально. Мы прошли мимо двух человек, идущих в противоположном направлении. Когда мы добрались до дома, сестрички уже стояли у двери, не решаясь войти. Ла Горда сказала им, что хотя я не мог управлять союзниками, но мог и призывать их, и заставить их уйти. Союзники больше не будут беспокоить нас. Девушки поверили ей, чего нельзя было сказать обо мне.

Мы вошли внутрь. Все они очень спокойно и быстро разделись, облились холодной водой и сменили одежду. Я сделал то же самое. Ла Горда принесла мне мою старую одежду, которая хранилась обычно в доме дона Хуана в коробке, и я переоделся.

I was surprised at the ease with which I walked. My entire balance was centered in my legs. The fact that I had my arms behind my back, instead of hindering my movements, aided me in maintaining a strange equilibrium. But above all what surprised me the most was the quietness of my steps.

When we reached the road we began to walk normally. We passed two men going in the opposite direction. La Gorda greeted them and they answered back. When we arrived at the house we found the little sisters standing by the door, not daring to go in. La Gorda told them that although I could not control the allies I could either call them or tell them to leave, and that the allies would not bother us any longer. The girls believed her, something I myself could not do in that in-stance.

We went inside. In a very quiet and efficient manner all of them undressed, drenched themselves with cold water and put on a fresh change of clothes. I did the same. I put on the old clothes I used to keep in don Juan’s house, which la Gorda brought to me in a box.

Все мы были в приподнятом настроении. Я попросил Ла Горду объяснить мне, что мы делали.

— Мы поговорим об этом позже, — сказала она твердо.

Тут я вспомнил, что пакеты, которые я привез им, все еще были в машине. Я подумал, что пока Ла Горда готовит нам еду, можно пойти и вытащить их. Я вышел, взял их, принес в дом и положил на стол. Лидия спросила, распределил ли я подарки. Я сказал, что хочу, чтобы они сами выбрали то, что им понравится. Она отказалась, сказав, что, несомненно, у меня было приготовлено что-то особое для Паблито и Нестора, а для них — груда безделушек, которые я высыпал на стол, чтобы они дрались за них.

All of us were in high spirits. I asked la Gorda to explain to me what we had done.

«We’ll talk about that later,» she said in a firm tone.

I remembered then that the packages I had for them were still in the car. I thought that while la Gorda was cooking some food for us it would be a good opportunity to distribute them. I went out and got them and brought them into the house. I placed them on the table. Lidia asked me if I had already assigned the gifts as she had suggested. I said that I wanted them to pick one they liked. She declined. She said that no doubt I had something special for Pablito and Nestor and a bunch of trinkets for them, which I would throw on the table with the intention that they fight over them.

— Кроме того, ты ничего не привез для Бениньо, — сказала она, подойдя ко мне сбоку, и взглянула на меня с напускной серьезностью. — Ты не должен оскорблять чувства Хенарос, давая им два подарка на троих.

Они все засмеялись. Мне было неловко. Она была совершенно права.

— Ты беззаботный. Именно поэтому ты никогда не нравился мне, — сказала Лидия, погасив улыбку и нахмурившись. — Ты никогда не приветствовал меня с симпатией или уважением. Каждый раз ты только делал вид, что рад видеть меня.

Она имитировала мое явно неискреннее приветствие, которым я пользовался много раз в прошлом.

— Почему ты никогда не спрашивал меня, как у меня дела? — спросила Лидия.

«Besides, you didn’t bring anything for Benigno,» Lidia said as she came to my side and looked at me with mock seriousness. «You can’t hurt the Genaros’ feelings by giving two gifts for three.»

They all laughed. I felt embarrassed. She was absolutely right in everything that she had said.

«You are careless, that’s why I’ve never liked you,» Lidia said to me, changing her smile into a frown. «You have never greeted me with affection or respect. Every time we saw each other you only pretended to be happy to see me.»

She imitated my obviously contrived effusive greeting, a greeting I must have given her countless times in the past.

«Why didn’t you ever ask me what I was doing here?» Lidia asked me.

Я прекратил писать. Мне просто никогда не приходило в голову спрашивать ее о чем-либо. Я сказал ей, что мне нет оправдания. Вмешалась Ла Горда, сказав, что я никогда не сказал при встрече больше двух слов Лидии и Розе по очень простой причине: я привык разговаривать только с женщинами, которыми увлечен в том или ином смысле. Ла Горда добавила, что Нагваль велел им только отвечать на мои вопросы, а если я к ним не обращаюсь, то они не должны были ничего говорить сами.

Роза сказала, что не любит меня, потому что я всегда смеялся и пытался потешать всех. Хосефина добавила, что я никогда не замечал ее, и она невзлюбила меня как раз за эти невыносимые шутки.

I stopped writing to consider her point. It had never oc-curred to me to ask her anything. I told her that I had no excuse. La Gorda interceded and said that the reason that I had never said more than two words to either Lidia or Rosa each time I saw them was because I was accustomed to talking only to women that I was enamored of, in one way or an-other. La Gorda added that the Nagual had told them that if I would ask them anything directly they were supposed to answer my questions, but as long as I did not ask, they were not supposed to mention anything.

Rosa said that she did not like me because I was always laughing and trying to be funny. Josefina added that since I had never seen her, she disliked me just for fun, for the hell of it.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я не признаю тебя как Нагваля, — сказала мне Лидия, — Ты очень тупой. Ты ничего не знаешь. Я знаю больше тебя. Как я могу уважать тебя?

Она добавила, что я могу убираться туда, откуда пришел, или хоть провалиться в преисподнюю.

Роза и Хосефина не сказали ни слова. Однако, судя по серьезному и неприветливому выражению их лиц, они были согласны с Лидией.

— Как этот человек может вести нас? — спросила Лидия Ла Горду. — Он не настоящий Нагваль. Он человек. Он собирается делать из нас таких же идиотов, как он сам.

Когда она говорила это, я видел, как выражение лиц Розы и Хосефины становится все более и более враждебным.

«I want you to know that I don’t accept you as the Nagual,» Lidia said to me. «You’re too dumb. You know nothing. I know more than you do. How can I respect you?»

Lidia added that as far as she was concerned I could go back where I came from or go jump in a lake for that matter.

Rosa and Josefina did not say a word. Judging by the serious and mean expressions on their faces, however, they seemed to agree with Lidia.

«How can this man lead us?» Lidia asked la Gorda. «He’s not a true nagual. He’s a man. He’s going to make us into idiots like himself.»

As she was talking I could see the mean expressions on Rosa’s and Josefina’s faces getting even harder.

Ла Горда вмешалась и объяснила им то, что она видела обо мне раньше. Она добавила, что она советует мне больше не попадаться в их ловушки, но рекомендует то же самое ним — не попадаться в мои.

После того, как Лидия сначала продемонстрировала мне свою вполне обоснованную неподдельную враждебность, я был изумлен, как легко она поддалась замечаниям Ла Горды. Она даже улыбнулась мне, а потом подошла и села рядом со мной.

— Ты на самом деле такой же как мы, да? — спросила она смущенно.

Я не знал, что сказать. Я боялся допустить промах.

La Gorda intervened and explained to them what she had «seen» earlier about me. She added that since she had recommended to me not to get entangled in their webs, she was recommending the same thing to them, not to get entangled in mine.

After Lidia’s initial display of genuine and well-founded animosity, I was flabbergasted to see how easily she acquiesced to la Gorda’s remarks. She smiled at me. She even came and sat next to me.

«You’re really like us, eh?» she asked in a tone of bewilderment.

I did not know what to say. I was afraid of blundering.

Лидия явно была лидером сестричек. В тот момент, когда она улыбнулась мне, две другие тотчас были охвачены тем же настроением.

Ла Горда сказала, чтобы они не обращали внимания на мой карандаш и бумагу и на мои постоянные вопросы и что я, в свою очередь, не должен тревожиться, если они вовлекаются в свое любимое занятие — индульгирование на самих себе.

Все трое сели около меня. Ла Горда подошла к столу, взяла пакеты и отнесла их в мою машину. Я попросил Лидию извинить меня за мои непростительные промахи в прошлом и попросил всех рассказать мне, как они стали ученицами дона Хуана. Чтобы заставить их чувствовать себя непринужденно, я описал свою встречу с доном Хуаном. Их рассказы повторили то, что я уже знал от доньи Соледад.

Lidia was obviously the leader of the little sisters. The moment she smiled at me the other two seemed to be infused instantly with the same mood.

La Gorda told them not to mind my pencil and paper and my asking questions and that in return I would not be flustered when they became involved in doing what they loved the most, to indulge in themselves.

The three of them sat close to me. La Gorda walked over to the table, got the packages and took them out to my car. I asked Lidia to forgive me for my inexcusable blunderings of the past and asked all of them to tell me how they had become don Juan’s apprentices. In order to make them feel at ease I gave them an account of how I had met don Juan. Their accounts were the same as what dona Soledad had already told me.

Лидия сказала, что они вольны были оставить мир дона Хуана, но их выбор был — остаться. Сама она была самой первой ученицей и имела возможность уйти. Когда Нагваль и Хенаро вылечили ее, Нагваль указал ей на дверь и сказал, что если она не уйдет теперь, то дверь закроется и никогда не откроется снова.

— Моя судьба была решена, когда дверь закрылась, — сказала мне Лидия. — В точности то же случилось и с тобой. Нагваль говорил мне, что, когда он наложил на тебя заплату, у тебя была возможность покинуть его. Но ты не сделал этого.

Я помнил о том решении более живо, чем о чем угодно другом. Я рассказал им, как дон Хуан заставил меня поверить, что за ним охотится женщина-маг, а затем предоставил мне выбор — или покинуть его навсегда, или остаться, чтобы помочь ему вести войну против этой ведьмы. Потом оказалось, что мнимым врагом была одна из его сотрудниц. Вступив в борьбу с ней — как я думал, в защиту дона Хуана — я направил ее против себя, и она стала тем, что он назвал моим «стоящим противником».

Lidia said that all of them had been free to leave don Juan’s world but their choice had been to stay. She, in particular, being the first apprentice, was given an opportunity to go away. After the Nagual and Genaro had cured her, the Nagual had pointed to the door and told her that if she did not go through it then, the door would close her in and would never open again.

«My fate was sealed when that door closed,» Lidia said to me. «Just like what happened to you. The Nagual told me that after he had put a patch on you, you had a chance to leave but you didn’t want to take it.»

I remembered that particular decision more vividly than any-thing else. I recounted to them how don Juan had tricked me into believing that a sorceress was after him, and then he gave me the choice of either leaving for good or staying to help him wage a war against his attacker. It turned out that his alleged attacker was one of his confederates. By confronting her, on what I thought was don Juan’s behalf, I turned her against me and she became what he called my «worthy opponent.»

Я спросил у Лидии, были ли у них такие противники.

— Мы не такие тупые, как ты, — сказала Роза. — Мы никогда не нуждались ни в каком кнуте.

— Паблито как раз такой тупица, — сказала Роза, — Его противником является Соледад. Впрочем, я не знаю, насколько она стоящая. Но, как гласит пословица, нет курицы, так съешь и луковицу.

Они засмеялись и заколотили по столу.

I asked Lidia if they had had a worthy opponent themselves.

«We are not as dumb as you are,» she said. «We never needed anyone to spur us.»

«Pablito is that dumb,» Rosa said. «Soledad is his opponent. I don’t know how worthy she is, though. But as the saying goes, if you can’t feed on a capon, feed on an onion.»

They laughed and banged on the table.

Я спросил у них, знал ли кто-нибудь Ла Каталину, женщину-мага, которую дон Хуан натравил на меня. Они отрицательно покачали головой.

— Я знаю ее, — сказала Ла Горда, стоя у кухонной плиты. — Она из цикла Нагваля, а выглядит так, как будто ей лет тридцать.

— Что такое цикл, Горда? — спросил я. Она подошла к столу, поставила ногу на скамейку и, облокотясь на нее, подперла рукой подбородок.

I asked them if any of them knew the sorceress don Juan had pitted me against, la Catalina.

They shook their heads negatively.

«I know her,» la Gorda said from the stove. «She’s from the Nagual’s cycle, but she looks as if she’s thirty.»

«What is a cycle, Gorda?» I asked. She walked over to the table and put her foot on the bench and rested her chin on her arm and knee.

— Маги, подобные Нагвалю и Хенаро, имеют два цикла. Первый — это когда они еще человеческие существа, подобные нам. Мы находимся в первом цикле. Каждому из нас было дано задание, и это задание вынуждает нас оставить человеческую форму. Элихио, мы пятеро и Хенарос относимся к одному и тому же циклу.

Второй цикл наступает тогда, когда маг больше не является человеческим существом. Такими были Нагваль и Хенаро. Они пришли учить нас. И после того, как они обучили нас, они ушли. Мы являемся вторым циклом для них. Нагваль и Ла Каталина подобны тебе и Лидии. Они находятся в таком же взаимодействии. Она ужасающий маг, в точности как Лидия.

Ла Горда вернулась к кухонной плите. Сестрички, казалось, нервничали.

«Sorcerers like the Nagual and Genaro have two cycles,» she said. «The first is when they’re human, like ourselves. We are in our first cycle. Each of us has been given a task and that task is making us leave the human form. Eligio, the five of us, and the Genaros are of the same cycle.

«The second cycle is when a sorcerer is not human any-more, like the Nagual and Genaro. They came to teach us, and after they taught us they left. We are the second cycle to them.

«The Nagual and la Catalina are like you and Lidia. They are in the same positions. She’s a scary sorceress, just like Lidia.»

La Gorda went back to the stove. The little sisters seemed nervous.

— Эта женщина, должно быть, знает растения силы, — сказала Лидия Ла Горде.

Ла Горда ответила, что так оно и есть. Я спросил, давали ли им когда-нибудь растения силы.

— Нам троим не давали, — ответила Лидия. — Растения силы дают только пустым людям, таким как ты и Ла Горда.

— Так Нагваль давал тебе их? — спросил я Ла Горду.

Ла Горда подняла над головой два пальца.

— Нагваль давал ей свою трубку дважды, — сказала Лидия, — И оба раза у нее ехала крыша.

«That must be the woman who knows power plants,» Lidia said to la Gorda.

La Gorda said that she was the one. I asked them if the Nagual had ever given them power plants.

«No, not to us three,» Lidia replied. «Power plants are given only to empty people. Like yourself and la Gorda.»

«Did the Nagual give you power plants, Gorda?» I asked loudly.

La Gorda raised two fingers over her head.

«The Nagual gave her his pipe twice,» Lidia said. «And she went off her rocker both times.»

— Что случалось, Горда? — спросил я.

— Я становилась сумасшедшей, — сказала Ла Горда, подойдя к столу. — Растения силы давали нам потому, что Нагваль накладывал латки на наши тела. Моя пристала быстро, а у тебя это протекало трудно. Нагваль сказал, что ты еще ненормальней Хосефины и такой же невыносимый, как Лидия, и он вынужден был давать тебе растения силы огромное количество раз.

«What happened, Gorda?» I asked.

«I went off my rocker,» she said as she walked over to the table. «Power plants were given to use because the Nagual was putting a patch on our bodies. Mine hooked fast, but yours was difficult. The Nagual said that you were crazier than Josefina, and impossible like Lidia, and he had to give you a lot of them.»

Ла Горда объяснила, что растения использовали только те маги, которые в совершенстве владели этим искусством. Эти растения были таким могущественным средством, что для правильного обращения с ними требовалось самое безупречное внимание со стороны магов. Нужна была целая жизнь, чтобы натренировать свое внимание до необходимого уровня. Ла Горда сказала, что полный человек не нуждается в растениях силы и что ни сестрички, ни Хенарос никогда не принимали их. Но в какой-то момент, когда они усовершенствуют свое искусство сновидения, им придется воспользоваться растениями силы для получения завершающего тотального толчка. Это будет толчок такой силы, что нам невозможно и представить его. La Gorda explained that power plants were used only by sorcerers who had mastered their art. Those plants were such a powerful affair that in order to be properly handled, the most impeccable attention was needed on the part of the sorcerer. It took a lifetime to train one’s attention to the degree needed. La Gorda said that complete people do not need power plants, and that neither the little sisters nor the Genaros had ever taken them, but that someday when they had perfected their art as dreamers, they would use them to get a final and total boost, a boost of such magnitude that it would be impossible for us to understand.

— А тебе тоже придется принимать их? — спросил я Ла Горду.

— Всем нам, — ответила она. — Нагваль сказал, что ты должен будешь знать об этом моменте раньше, чем любой из нас.

«Would you and I take them too?» I asked la Gorda.

«All of us,» she replied. «The Nagual said that you should understand this point better than any of us.»

Я некоторое время думал на эту тему. Психотропные растения оказывали на меня ужасающее воздействие. Они, казалось, достигали какого-то обширного резервуара во мне и извлекали из него целый мир. Я боялся принимать их из-за нарушения моего физического тонуса и невозможности управлять их действием. Мир, в который они погружали меня, был неподатлив и хаотичен. Пользуясь терминологией дона Хуана, мне не хватало контроля и силы, чтобы воспользоваться этим миром. Однако, если бы такой контроль у меня был, то я открыл бы в себе потрясающие возможности. I considered the issue for a moment. The effect of psycho-tropic plants had indeed been terrifying for me. They seemed to reach a vast reservoir in me, and extract from it a total world. The drawback in taking them had been the toll they took on my physical well-being and the impossibility of con-trolling their effect. The world they plunged me into was unamenable and chaotic. I lacked the control, the power, in don Juan’s terms, to make use of such a world. If I would have the control, however, the possibilities would be staggering to the mind.

— Я принимала их, — внезапно сказала Хосефина, — Когда я была помешанной, Нагваль дал мне свою трубку, чтобы исцелить или убить меня. И она исцелила меня.

— Нагваль действительно давал Хосефине свой дым, — сказала Ла Горда и подошла к столу. — Он знал, что она притворяется более сумасшедшей, чем есть на самом деле. Она всегда была немного чокнутой, но она еще и индульгирует, как никто другой. Она всегда хотела жить там, где никто бы ей не надоедал и где она смогла бы делать все, что ей захочется. Поэтому Нагваль дал ей свой дым и отправил пожить в мир ее предрасположения на четырнадцать дней, пока она так не пресытилась им, что излечилась. Она пресекла свое индульгирование. В этом и состояло ее излечение.

«I took them, myself,» Josefina said all of a sudden. «When I was crazy the Nagual gave me his pipe, to cure me or kill me. And it cured me! »

«The Nagual really gave Josefina his smoke,» la Gorda said from the stove and then came over to the table. «He knew that she was pretending to be crazier than she was. She’s always been a bit off, and she’s very daring and indulges in herself like no one else. She always wanted to live where nobody would bother her and she could do whatever she wanted. So the Nagual gave her his smoke and took her to live in a world of her liking for fourteen days, until she was so bored with it that she got cured. She cut her indulging. That was her cure.»

Ла Горда вернулась к плите. Сестрички смеялись и хлопали друг друга по спинам.

Тут я вспомнил, что в доме доньи Соледад Лидия не только сделала вид, что Нагваль оставил для меня какой-то пакет, но и на самом деле показала сверток, похожий на футляр для трубки дона Хуана. Я напомнил Лидии об их обещании отдать мне этот пакет в присутствии Ла Горды.

Сестрички переглянулись, а затем посмотрели на Ла Горду. Она кивнула. Хосефина встала и пошла в переднюю комнату. Спустя минуту она вернулась со свертком, который показывала мне Лидия.

Мое нетерпение достигло предела. Хосефина аккуратно положила сверток на столе передо мной. Все столпились вокруг. Она стала развязывать его так же, как в первый раз это делала Лидия. Когда пакет был полностью развернут, она вывалила его содержимое на стол. Это было тряпье для менструаций.

La Gorda went back to the stove. The little sisters laughed and patted one another on the back.

I remembered then that at dona Soledad’s house Lidia had not only intimated that don Juan had left a package for me but she had actually shown me a bundle that had made me think of the sheath in which don Juan used to keep his pipe. I reminded Lidia that she had said that they would give me that package when la Gorda was present.

The little sisters looked at one another and then turned to la Gorda. She made a gesture with her head. Josefina stood up and went to the front room. She returned a moment later with the bundle that Lidia had shown me.

I had a pang of anticipation in the pit of my stomach. Josefina carefully placed the bundle on the table in front of me. All of them gathered around. She began to untie it as ceremoniously as Lidia had done the first time. When the package was completely unwrapped, she spilled the contents on the table. They were menstruation rags.

Секунду я был в ярости. Но громкий смех Ла Горды был таким веселым, что я и сам был вынужден рассмеяться.

— Это личный сверток Хосефины, — сказала Ла Горда. — Это была блестящая идея — сыграть, на твоем сильном желании получить дар от дона Хуана, чтобы вынудить тебя остаться.

— Ты должен признать, что это была хорошая идея, — сказала мне Лидия.

Она имитировала выражение жадности на моем лице, когда она разворачивала передо мной сверток, и затем мое разочарование, когда она перестала делать это.

Я сказал Хосефине, что ее идея действительно была блестящей, что она сработала, как она и ожидала, и что я хотел заполучить этот пакет больше, чем хотел признаться.

— Ты можешь получить его, — сказала Хосефина, чем вызвала общий смех.

I got flustered for an instant. But the sound of la Gorda’s laughter, which was louder than the others’, was so pleasing that I had to laugh myself.

«That’s Josefina’s personal bundle,» la Gorda said. «It was her brilliant idea to play on your greed for a gift from the Nagual, in order to make you stay.»

«You have to admit that it was a good idea,» Lidia said to me.

She imitated the look of greed I had on my face when she was opening the package and then my look of disappointment when she did not finish.

I told Josefina that her idea had indeed been brilliant, that it had worked as she had anticipated, and that I had wanted that package more than I would care to admit.

«You can have it, if you want it,» Josefina said and made everybody laugh.

Ла Горда сказала, что Нагваль знал с самого начала, что Хосефина вовсе не была больна на самом деле, но именно по этой причине ему так трудно было вылечить ее. Люди, которые действительно больны, более податливы. Хосефина отдавала себе полный отчет во всем и была очень строптивой, поэтому он должен был курить ее великое множество раз.Дон Хуан сказал когда-то то же самое и насчет меня — что он «курил» меня. Я всегда считал, что он имеет в виду использование психотропных грибов для того, чтобы составить себе определенное представление обо мне.

— Как он «курил» тебя? — спросил я у Хосефины.

— Так же, как он курил и тебя, — ответила она. — Он вытянул твою светимость и высушил ее дымом от огня, который он развел.

La Gorda said that the Nagual had known from the beginning that Josefina was not really ill, and that that was the reason it had been so difficult for him to cure her. People who are actually sick are more pliable. Josefina was too aware of every-thing and very unruly and he had had to smoke her a great many times.

Don Juan had once said the same thing about me, that he had smoked me. I had always believed that he was referring to having used psychotropic mushrooms to have a view of me.

«How did he smoke you?» I asked Josefina.

She shrugged her shoulders and did not answer.

«The same way he smoked you,» Lidia said. «He pulled your luminosity and dried it with the smoke from a fire that he had made.»

Я был убежден, что дон Хуан никогда не объяснял мне этого. Я попросил Лидию, чтобы она рассказала мне все, что они знали об этом. Она повернулась к Ла Горде.

— Дым имеет очень большое значение для мага, — сказала Ла Горда. — Дым подобен густому туману. Туман, конечно, лучше, но с ним слишком трудно обращаться. Он не так удобен для использования, как дым. Поэтому, если маг хочет видеть и узнать кого-то очень закрытого, своенравного и упрямого, как ты и Хосефина, — он разводит огонь и позволяет дыму окутать этого человека. Все, что они скрывают, выходит с дымом.

I was sure that don Juan had never explained such a thing to me. I asked Lidia to tell me what she knew about the subject. She turned to la Gorda.

«Smoke is very important for sorcerers,» la Gorda said. «Smoke is like fog. Fog is of course better, but it’s too hard to handle. It’s not as handy as smoke is. So if a sorcerer wants to see and know someone who is always hiding, like you and Josefina, who are capricious and difficult, the sorcerer makes a fire and lets the smoke envelop the person. Whatever they’re hiding comes out in the smoke.»

Ла Горда сказала, что Нагваль использовал дым не только для того, чтобы узнавать людей, но и для исцеления. Он делал Хосефине дымные ванны. Он заставлял ее сидеть или стоять у огня с той стороны, куда дует ветер. Дым обычно окутывал ее и заставлял ее кашлять и плакать, но это неудобство было лишь временным и не имело последствий. Зато огромным положительным эффектом было очищение светимости.

— Нагваль предписывал нам всем дымные ванны, — сказала Ла Горда. — Ты получил даже больше ванн, чем Хосефина. Он сказал, что ты был невыносим, а ведь ты не притворялся как она.

La Gorda said that the Nagual used smoke not only to «see» and know people but also to cure. He gave Josefina smoke baths; he made her stand or sit by the fire in the direction the wind was blowing. The smoke would envelop her and make her choke and cry, but her discomfort was only temporary and of no consequence; the positive effects, on the other hand, were a gradual cleansing of the luminosity.

«The Nagual gave all of us smoke baths,» la Gorda said. «He gave you even more baths than Josefina. He said that you were unbearable, and you were not even pretending, like she was.»

Теперь я все понял. Она была права. Дон Хуан заставлял меня сидеть у огня сотни раз. Дым обычно раздражал мне горло и глаза до такой степени, что я содрогался, когда видел, что он снова начинает собирать сухие ветки и хворост. Он говорил, что я должен научиться контролировать свое дыхание и ощущать дым с закрытыми глазами, тогда я смогу дышать без удушья.

Ла Горда сказала, что дым помог Хосефине стать легкой и совершенно неуловимой, а мне, несомненно, он помог излечиться от моей ненормальности, в чем бы она ни заключалась.

— Нагваль сказал, что дым забирает из тебя все, — продолжала Ла Горда. — Он делает тебя прямым и чистым.

It all became clear to me. She was right; don Juan had made me sit in front of a fire hundreds of times. The smoke used to irritate my throat and eyes to such a degree that I dreaded to see him begin to gather dry twigs and branches. He said that I had to learn to control my breathing and feel the smoke while I kept my eyes closed; that way I could breathe without choking.

La Gorda said that smoke had helped Josefina to be ethereal and very elusive, and that no doubt it had helped me to cure my madness, whatever it was.

«The Nagual said that smoke takes everything out of you,» la Gorda went on. «It makes you clear and direct.»

Я спросил ее, знает ли она, как вместе с дымом вынести из человека скрываемое. Она сказала, что может очень легко сделать это, потому что она потеряла свою форму. Но сестрички и Хенарос сами не могут, хотя они десятки раз видели, как это делали Нагваль и Хенаро.

Мне было любопытно узнать, почему дон Хуан никогда при мне не упоминал об этом, хотя он окуривал меня сотни раз, как сухую рыбу.

— Он упоминал, — сказала Ла Горда со своей обычной убежденностью. — Нагваль даже учил тебя пристальному созерцанию тумана. Он говорил нам, что однажды ты курил целое место в горах и видел то, что было скрыто за сценой. Он сказал, что он сам был поражен этим.

Я вспомнил острое нарушение восприятия, особого рода галлюцинацию, которая, как я думал, была результатом взаимодействия между очень густым туманом и случившейся в это самое время грозой. Я рассказал им этот эпизод и добавил, что дон Хуан действительно никогда не учил меня прямо ничему о тумане или о дыме. Он просто брал меня в полосу тумана или разжигал костры.

I asked her if she knew how to bring out with the smoke whatever a person was hiding. She said that she could easily do it because of having lost her form, but that the little sisters and the Genaros, although they had seen the Nagual and Genaro do it scores of times, could not yet do it themselves.

I was curious to know why don Juan had never mentioned the subject to me, in spite of the fact that he had smoked me like dry fish hundreds of times.

«He did,» la Gorda said with her usual conviction. «The Nagual even taught you fog gazing. He told us that once you smoked a whole place in the mountains and saw what was hiding behind the scenery. He said that he was spellbound himself.»

I remembered an exquisite perceptual distortion, a hallucination of sorts, which I had had and thought was the product of a play between a most dense fog and an electrical storm that was occurring at the same time. I narrated to them the episode and added that don Juan had never really directly taught me anything about the fog or the smoke. His procedure had been to build fires or to take me into fog banks.

Ла Горда не сказала ни слова. Она встала и пошла к плите. Лидия покачала головой и прищелкнула языком.

— Ты действительно тупой, — сказала она. — Нагваль учил тебя всему. Как, по-твоему, ты видел все, о чем только что рассказывал нам?

Между нашим пониманием принципов обучения была пропасть. Я сказал им, что если бы я учил их чему-то, известному мне, например — вождению машины, то я шел бы шаг за шагом, удостоверяясь, что они поняли каждую грань каждой процедуры.

La Gorda did not say a word. She stood up and went back to the stove. Lidia shook her head and clicked her tongue.

«You sure are dumb,» she said. «The Nagual taught you everything. How do you think you saw what you have just told us about?»

There was an abyss between our understanding of how to teach something. I told them that if I were to teach them something I knew, such as how to drive a car, I would go step by step, making sure that they understood every facet of the whole procedure.

Ла Горда повернулась к столу.

— Это только в случае, если маг учит чему-нибудь относительно тоналя. Когда маг имеет дело с нагвалем, он обязан дать инструкцию, которая должна показать воину тайну. И это все, что ему нужно делать. Воин, который получает тайну, должен сделать это знание силой, выполнив то, что ему показано.

Нагваль показал тебе больше тайн, чем всем нам, вместе взятым. Но ты ленив, подобно Паблито, и предпочитаешь находиться в состоянии глупости. Тональ и нагваль — два различных мира. В одном ты разговариваешь, в другом — действуешь.

Когда она говорила это, я понимал каждое ее слово с абсолютной ясностью. Я знал все это. Она пошла обратно к плите, помешала что-то в горшке и вернулась.

La Gorda returned to the table.

«That’s only if the sorcerer is teaching something about the tonal,» she said. «When the sorcerer is dealing with the nagual, he must give the instruction, which is to show the mystery to the warrior. And that’s all he has to do. The warrior who receives the mysteries must claim knowledge as power, by doing what he has been shown.

«The Nagual showed you more mysteries than all of us together. But you’re lazy, like Pablito, and prefer to be con-fused. The tonal and the nagual are two different worlds. In one you talk, in the other you act.»

At the moment she spoke, her words made absolute sense to me. I knew what she was talking about. She went back to the stove, stirred something in a pot and came back again.

— Почему ты такой тупой? — бесцеремонно спросила меня Лидия.

— Он пустой, — ответила Роза.

Они заставили меня встать и, глядя искоса, стали сканировать мое тело глазами. Все они коснулись меня в области середины живота.

— Но почему ты все еще пустой? — спросила Лидия.

— Ты ведь знаешь, что делать, правда? — добавила Роза.

— Он ненормальный, — сказала Хосефина. — Он и сейчас, должно быть, ненормальный.

«Why are you so dumb?» Lidia bluntly asked me.

«He’s empty,» Rosa replied.

They made me stand up and forced themselves to squint as they scanned my body with their eyes. All of them touched my umbilical region.

«But why are you still empty?» Lidia asked.

«You know what to do, don’t you?» Rosa added.

«He was crazy,» Josefina said to them. «He must still be crazy now.»

Ла Горда пришла мне на помощь, сказав им, что я все еще пустой по той же причине, по которой все они еще имеют свою форму. Все мы втайне не хотим мира Нагваля. Мы боимся и имеем задние мысли. Короче говоря, никто из нас не лучше Паблито.

Они не сказали ни слова. Все трое, казалось, были в полном замешательстве.

— Бедный Нагвальчик, — сказала Лидия тоном, полным участия. — Он так же напуган, как и мы. Я делаю вид, что я резкая, Хосефина притворяется ненормальной, а ты притворяешься тупым.

Они засмеялись и в первый раз со времени моего приезда проявили ко мне дружеское расположение — обняли меня и прислонили свои головы к моей.

La Gorda came to my aid and told them that I was still empty for the same reason they still had their form. All of us secretly did not want the world of the nagual. We were afraid and had second thoughts. In short, none of us was better than Pablito.

They did not say a word. All three of them seemed thor-oughly embarrassed.

«Poor little Nagual,» Lidia said to me with a tone of genuine concern. «You’re as scared as we are. I pretend to be tough, Josefina pretends to be crazy, Rosa pretends to be ill-tempered and you pretend to be dumb.»

They laughed, and for the first time since I had arrived they made a gesture of comradeship toward me. They embraced me and put their heads against mine.

Ла Горда села лицом ко мне, а сестрички расположились вокруг нее.

Я был обращен лицом ко всем четырем.

— Теперь мы можем поговорить о том, то случилось сегодня вечером, — сказала Ла Горда, — Нагваль говорил мне, что если мы останемся в живых после последнего контакта с союзниками, мы не будем теми же самыми. Союзники что-то сделали с нами этой ночью. Они дали нам сильную встряску.

La Gorda sat facing me and the little sisters sat around her.

I was facing all four of them.

«Now we can talk about what happened tonight,» la Gorda said. «The Nagual told me that if we survived the last contact with the allies we wouldn’t be the same. The allies did something to us tonight. They have hurled us away.»

Она мягко коснулась моего блокнота.

— Эта ночь была для нас особой, — продолжала она. — Этой ночью все мы, включая союзников, энергично взялись за то, чтобы помочь тебе. Нагвалю понравилось бы это. Этой ночью ты все время видел.

— Я видел? — переспросил я.

— Опять ты за свое, — сказала Лидия, и все засмеялись.

— Расскажи мне о моем видении, Горда, — настаивал я. — Ты знаешь, что я тупой. Но ведь между нами не должно быть непонимания.

She gently touched my writing hand.

«Tonight was a special night for you,» she went on. «To-night all of us pitched in to help you, including the allies. The Nagual would have liked it. Tonight you saw all the way through.»

«I did?» I asked.

«There you go again,» Lidia said, and everybody laughed.

«Tell me about my seeing, Gorda,» I insisted. «You know that I’m dumb. There should be no misunderstandings be-tween us.»

— Ну ладно, — сказала она. — Этой ночью ты видел сестричек.

Я сказал им, что мне приходилось быть свидетелем невероятных действий, выполняемых доном Хуаном и доном Хенаро. Я видел их так же ясно, как видел сестричек, и тем не менее дон Хуан и дон Хенаро всегда приходили к выводу, что я не видел. Так что я не в состоянии определить, чем могли отличаться действия сестричек.

— Ты хочешь сказать, что не видел, как они держались за линии мира? — спросила она.

— Нет, не видел.

— И ты не видел, как они проскользнули в трещину между мирами?

Я изложил им то, чему был свидетелем. Они слушали молча. К концу моего отчета Ла Горда, казалось, готова была расплакаться.

— Какая жалость! — воскликнула она.

«All right,» she said. «I see what you mean. Tonight you saw the little sisters.»I said to them that I had also witnessed incredible acts per-formed by don Juan and don Genaro. I had seen them as plainly as I had seen the little sisters and yet don Juan and don Genaro had always concluded that I had not seen. I failed, therefore, to determine in what way could the acts of the little sisters be different.

«You mean you didn’t see how they were holding onto the lines of the world?» She asked.

«No, I didn’t.»

«You didn’t see them slipping through the crack between the worlds?»

I narrated to them what I had witnessed. They listened in silence. At the end of my account la Gorda seemed to be on the verge of tears.

«What a pity! «she exclaimed.

Она встала, обошла вокруг стола и обняла меня. Ее глаза были ясными и утешающими. Я знал, что она не питает ко мне неприязни.

— Это наш рок — то, что ты так закупорен, — сказала она. — Но ты все еще остаешься для нас Нагвалем. Я не буду испытывать к тебе недобрых чувств. Ты можешь быть уверен в этом в любом случае.

She stood up and walked around the table and embraced me. Her eyes were clear and restful. I knew she bore no malice toward me.

«It’s our fate that you are plugged up like this,» she said. «But you’re still the Nagual to us. I won’t hinder you with ugly thoughts. You can at least be assured of that.»

Я знал, что она говорит искренне. Она говорила со мной с уровня, который я наблюдал только у дона Хуана. Она не раз повторяла, что ее настрой — это следствие потери ее человеческий формы. Она действительно была бесформенным воином. Волна глубокого расположения к ней нахлынула на меня. Я едва не заплакал. Как раз к тот момент, когда я понял, что она была самым превосходным воином, со мной случилось нечто чрезвычайно интригующее. Наиболее точно это можно было бы описать, сказав, что мои уши внезапно лопнули. Вслед за этим я ощутил лопанье в области середины своего тела как раз под пупком, причем еще более резко, чем в ушах. Сразу после этого все стало невероятно отчетливым: звуки, картины, запахи. Затем я услышал интенсивный шум, который, как ни странно, не нарушал моей способности слышать самые тихие звуки. Казалось, я слышал шум какой-то другой частью себя, не имеющей отношения к моим ушам. Через тело прокатилась горячая волна. И туг я вспомнил нечто такое, чего никогда не видел. Было так, словно мною овладела чужая память. I knew that she meant it. She was speaking to me from a level that I had witnessed only in don Juan. She had repeatedly explained her mood as the product of having lost her human form; she was indeed a formless warrior. A wave of profound affection for her enveloped me. I was about to weep. It was at the instant that I felt she was a most marvelous warrior that quite an intriguing thing happened to me. The closest way of describing it would be to say that I felt that my ears had suddenly popped. Except that I felt the popping in the middle of my body, right below my navel, more acutely than in my ears. Right after the popping everything became clearer; sounds, sights, odors. Then I felt an intense buzzing, which oddly enough did not interfere with my hearing capacity; the buzzing was loud but did not drown out any other sounds. It was as if I were hearing the buzzing with some part of me other than my ears. A hot flash went through my body. And then I suddenly recalled something I had never seen. It was as though an alien memory had taken possession of me.

Я вспомнил, как Лидия подтягивалась на двух красноватых веревках, когда ходила по стене. Она фактически не ходила, а скользила на толстом пучке линий, которые держала ногами. Я вспомнил, как она часто и тяжело дышала ртом после усилий, затраченных на подтягивание по этим веревкам. В конце ее демонстрации я не мог удержать равновесие потому, что видел ее как свет, который носился вокруг комнаты так быстро, что у меня закружилась голова. Он тянул меня за нечто в области пупка.

Я вспомнил также и действия Розы и Хосефины. Роза держалась левой рукой за длинные красноватые волокна, которые выглядели как лианы, ниспадающие с темной крыши. Правой рукой она держалась еще за какие-то волокна, которые, по-видимому, придавали ей устойчивость. Она держалась за них еще и пальцами ног. В конце своей демонстрации она выглядела как свечение над крышей. Контуры ее тела были стерты.

I remembered Lidia pulling herself from two horizontal, reddish ropes as she walked on the wall. She was not really walking; she was actually gliding on a thick bundle of lines that she held with her feet. I remembered seeing her panting with her mouth open, from the exertion of pulling the reddish ropes. The reason I could not hold my balance at the end of her display was because I was seeing her as a light that went around the room so fast that it made me dizzy; it pulled me from the area around my navel.

I remembered Rosa’s actions and Josefina’s as well. Rosa had actually brachiated, with her left arm holding onto long, vertical, reddish fibers that looked like vines dropping from the dark roof. With her right arm she was also holding some vertical fibers that seemed to give her stability. She also held onto the same fibers with her toes. Toward the end of her display she was like a phosphorescence on the roof. The lines of her body had been erased.

Хосефина прятала себя за какими-то линиями, которые, казалось, исходили из пола. Своим приподнятым предплечьем она сдвигала линии вместе, располагая их на такой ширине, чтобы они скрывали ее туловище, и ее раздутые одежды были очень важны для опоры. Они каким-то образом сжали ее светимость. Одежды были громоздкими только для глаз, которые «смотрели». В конце демонстрации Хосефина, подобно Лидии и Розе, была просто пятном света. Я мог в уме переключаться с одного воспоминания на другое.

Когда я рассказал им об этих сосуществующих видах памяти, сестрички посмотрели на меня с недоумением. Только одна Ла Горда, по-видимому, поняла, что со мной случилось. Она с неподдельным удовольствием засмеялась и сказала, что Нагваль был прав: я слишком ленив, чтобы помнить, что видел, поэтому заботился только о том, на что «смотрел».

Josefina was hiding herself behind some lines that seemed to come out of the floor. What she was doing with her raised forearm was moving the lines together to give them the necessary width to conceal her bulk. Her puffed-up clothes were a great prop; they had somehow contracted her luminosity. The clothes were bulky only for the eye that looked. At the end of her display Josefina, like Lidia and Rosa, was just a patch of light. I could switch from one recollection to the other in my mind.

When I told them about my concurrent memories the little sisters looked at me bewildered. La Gorda was the only one who seemed to be following what was happening to me. She laughed with true delight and said that the Nagual was right in saying that I was too lazy to remember what I had «seen»; therefore, I only bothered with what I had looked at.

Возможно ли это, спрашивал я себя, чтобы я мог бессознательно отбирать, что мне помнить? Или все это дело рук Ла Горды? Если это было правдой, значит я сначала отобрал свои воспоминания, а затем освободил то, что было подвергнуто цензуре. Значит, тогда правда и то, что и в действиях дона Хуана и дона Хенаро я воспринимал намного больше, чем помнил сейчас. И вот теперь я мог вспоминать только отобранную часть моего целостного восприятия тех событий.

— Трудно поверить, — сказал я Ла Горде, — я могу теперь вспомнить нечто такое, чего совсем недавно вообще не знал.

Is it possible, I thought to myself, that I am unconsciously selecting what I recall? Or is it la Gorda who is creating all this? If it was true that I had selected my recall at first and then released what I had censored, then it also had to be true that I must have perceived much more of don Juan’s and don Genaro’s actions, and yet I could only recall a selective part of my total perception of those events.

«It’s hard to believe,» I said to la Gorda, «that I can remember now something I didn’t remember at all a while ago.»

— Нагваль сказал, что каждый человек может видеть, но почему-то мы предпочитаем не помнить того, что мы видели, — сказала она, — Теперь я понимаю, что он был прав. Все мы можем видеть в большей или меньшей степени.

Я сказал Ла Горде, что некоторая часть меня знала, что я, наконец, нашел трансцендентный ключ. И все они вернули мне его пропавшую часть. Но было трудно разобрать, что же это такое. Она заявила, что только что увидели, что я действительно овладел значительной частью искусства сновидения и развил свое внимание, но предпочитаю сам себя дурачить, делая вид, что ничего не знаю.

— Я уже пыталась рассказать тебе о внимании, — продолжала она. — Но ты знаешь об этом столько же, сколько все мы.

«The Nagual said that everyone can see, and yet we choose not to remember what we see,» she said. «Now I understand how right he was. All of us can see; some, more than others.»

I told la Gorda that some part of me knew that I had found then a transcendental key. A missing piece had been handed down to me by all of them. But it was difficult to discern what it was.

She announced that she had just «seen» that I had practiced a good deal of «dreaming,» and that I had developed my attention, and yet I was fooled by my own appearance of not knowing anything.

«I’ve been trying to tell you about attention,» she proceeded, «but you know as much as we do about it.»

Я заверил ее, что мое знание по сути отличается от их. Их знание было бесконечно более эффективным, чем мое, поэтому все, что они могли сообщить мне в связи со своими практиками, было бы чрезвычайно важным для меня.

— Нагваль велел нам показать тебе, что с помощью своего внимания мы можем удерживать образы сна точно так же, как мы удерживаем образы мира, — сказала Ла Горда. — Искусство сновидения — это искусство внимания.

I assured her that my knowledge was intrinsically different from theirs; theirs was infinitely more spectacular than mine. Anything they might say to me in relation to their practices, therefore, was a bonus to me.

«The Nagual told us to show you that with our attention we can hold the images of a dream in the same way we hold the images of the world,» la Gorda said. «The art of the dreamer is the art of attention.»

Мысли нахлынули на меня лавиной. Я вынужден был встать и пройтись по кухне. Мы долго молчали. Я знал, что она имела в виду, когда сказала, что искусство сновидения — это искусство внимания. Я знал также, что дон Хуан рассказал и показал мне все, что мог. Однако когда он был рядом, я не смог осознать предпосылки этого знания в своем теле. Он говорил, что мой разум является демоном, который держит меня в оковах и что я должен победить его, если хочу достичь осознания его учения. Проблема, следовательно, заключалась в том, как победить мой разум. Мне никогда не приходило в голову потребовать от него определения понятия «разум». Я всегда считал, что он подразумевает способность строить умозаключения или мыслить упорядоченным и рациональным образом. Из того, что сказала мне Ла Горда, я понял, что для него «разум» означал «внимание».

Дон Хуан говорил, что ядром нашего существа является акт восприятия, а его тайной — акт осознания. Для него восприятие и осознание было обособленной нерасчленимой функциональной единицей, которая имела две области. Первая — это «внимание тоналя», то есть способность обычных людей воспринимать и помещать свое осознание в обычный мир обыденной жизни. Дон Хуан называл еще эту сферу внимания «первым кольцом силы» и характеризовал ее как нашу ужасную, но принимаемую за нечто само собой разумеющееся способность придавать порядок нашему восприятию повседневного мира.

Thoughts came down on me like a landslide. I had to stand up and walk around the kitchen. I sat down again. We remained quiet for a long time. I knew what she had meant when she said that the art of dreamers was the art of attention. I knew then that don Juan had told me and showed me everything he could. I had not been able, however, to realize the premises of his knowledge in my body while he was around. He had said that my reason was the demon that kept me chained, and that I had to vanquish it if I wanted to achieve the realization of his teachings. The issue, therefore, had been how to vanquish my reason. It had never occurred to me to press him for a definition of what he meant by reason. I presumed all along that he meant the capacity for comprehending, inferring or thinking, in an orderly, rational way. From what la Gorda had said, I knew that to him reason meant attention.

Don Juan said that the core of our being was the act of perceiving, and that the magic of our being was the act of awareness. For him perception and awareness were a single, functional, inextricable unit, a unit which had two domains. The first one was the «attention of the tonal»; that is to say, the capacity of average people to perceive and place their awareness on the ordinary world of everyday life. Don Juan also called this form of attention our «first ring of power,» and described it as our awesome but taken-for-granted ability to impart order to our perception of our daily world.

Второй областью было «внимание нагваля» — способность магов помещать свое осознание в необычный мир. Он называл эту область внимания «вторым кольцом силы» или совершенно необыкновенной способностью, которая есть у всех нас, но которую используют только маги, чтобы придавать, порядок восприятию необычного мира.

Ла Горда и сестрички демонстрировали мне, как с помощью своего второго внимания можно удерживать образы своих снов. Тем самым они раскрыли практический аспект системы дона Хуана. Они были практиками, которые вышли за пределы теории его учения. Чтобы продемонстрировать это искусство, они должны были воспользоваться «вторым кольцом силы» или «вниманием нагваля». Чтобы стать свидетелем их искусства, мне нужно было сделать то же самое. Было очевидно, что я распределил свое внимание по обеим областям. По-видимому, все мы непрерывно воспринимаем обоими способами, но предпочитаем выделять для запоминания одно и отвергать другое. Или, возможно, мы затушевываем его, как это делал я сам. При определенных условиях стресса или предрасположения подвергнутые цензуре воспоминания выходят на поверхность и тогда у нас может быть два различных воспоминания об одном и том же событии.

The second domain was the «attention of the nagual»; that is to say, the capacity of sorcerers to place their awareness on the non-ordinary world. He called this domain of attention the «second ring of power,» or the altogether portentous ability that all of us have, but only sorcerers use, to impart order to the non-ordinary world.

La Gorda and the little sisters, in demonstrating to me that the art of dreamers was to hold the images of their dreams with their attention, had brought in the pragmatic aspect of don Juan’s scheme. They were the practitioners who had gone beyond the theoretical aspect of his teachings. In order to give me a demonstration of that art, they had to make use of their «second ring of power,» or the «attention of the nagual.» In order for me to witness their art, I had to do the same. In fact it was evident that I had placed my attention on both domains. Perhaps all of us are continually perceiving in both fashions but choose to isolate one for recollection and discard the other or perhaps we file it away, as I myself had done. Under certain conditions of stress or acquiescence, the censored memory surfaces and we can then have two distinct memories of one event.

То, что дон Хуан пытался победить или, вернее, подавить во мне, было не моим разумом или способностью рационально мыслить, а моим вниманием тоналя или моим осознанием мира здравого смысла. Ла Горда объяснила, почему он так этого добивался. Повседневный мир существует только потому, что мы знаем, как удерживать его образы. Следовательно, если выключить осознание, необходимое для поддерживания этих образов, то мир рухнет.

— Нагваль сказал нам, что в счет идет только практика, — внезапно сказала Ла Горда, — Если постоянно уделять внимание образам своего сна, внимание прогрессирует. В результате ты можешь стать таким, как Хенаро, который мог удерживать образы любого сна.

What don Juan had struggled to vanquish, or rather sup-press in me, was not my reason as the capacity for rational thought, but my «attention of the tonal,» or my awareness of the world of common sense. His motive for wanting me to do so was explained by la Gorda when she said that the daily world exists because we know how to hold its images; consequently, if one drops the attention needed to maintain those images, the world collapses.

«The Nagual told us that practice is what counts,» la Gorda said suddenly. «Once you get your attention on the images of your dream, your attention is hooked for good. In the end you can be like Genaro, who could hold the images of any dream.»

— У каждой из нас есть еще по пять снов, — сказала Лидия, — но мы показали тебе первый, потому что это сон, который дал нам Нагваль.

— Вы можете сновидеть в любое время, когда захотите? — спросил я.

— Нет, — ответила Ла Горда. — Сновидение отнимает слишком много силы. Никто из нас не владеет ею в таком количестве. Сестрички должны были так много раз кататься по полу потому, что при катании земля дает им энергию. Может быть, ты сможешь вспомнить еще и свое видение их как светящихся существ, получающих энергию от земли. Нагваль говорил, что самый лучший путь получения энергии — это, конечно, позволить солнцу войти в глаза, особенно в левый.

«We each have five other dreams,» Lidia said. «But we showed you the first one because that was the dream the Nagual gave us.»

«Can all of you go into dreaming any time you want?» I asked.

«No,» la Gorda replied. «Dreaming takes too much power. None of us has that much power. The reason the little sisters had to roll on the floor so many times was that in rolling the earth was giving them energy. Maybe you could also remember seeing them as luminous beings getting energy from the light of the earth. The Nagual said that the best way of getting energy is, of course, to let the sun inside the eyes, especially the left eye.»

Я сказал ей, что ничего не знаю об этом, и она описала процедуру, которой обучил их дон Хуан. Пока она говорила, я вспомнил, что он обучал этой процедуре и меня тоже. Она заключалась в том, что я должен был медленно двигать головой из стороны в сторону, пока не поймаю солнечный свет своим полуприкрытым левым глазом. Он сказал, что можно пользоваться не только солнцем, но и любым источником света, который может светить в глаза.

Ла Горда сказала, что Нагваль рекомендовал им повязывать свои шали ниже талии, когда они будут кататься по земле, чтобы предохранить тазовые кости.

I told her that I knew nothing about it, and she described a procedure that don Juan had taught them. As she spoke I re-membered that don Juan had also taught the same procedure to me. It consisted in moving my head slowly from side to side as I caught the sunlight with my half-closed left eye. He said that one could not only use the sun but could use any kind of light that could shine on the eyes.

La Gorda said that the Nagual had recommended that they tie their shawls below their waists in order to protect their hip-bones when they rolled.

Я заметил, что дон Хуан никогда не говорил мне о такой процедуре. Она сказала, что это нужно только женщинам, потому что у них есть матка, и энергия Земли поступает прямо в матку. Путем вращения они распределяют эту энергию по остальной части своего тела. Мужчины, чтобы заряжаться энергией, должны лечь на спину, согнув колени так, чтобы подошвы ног соприкасались друг с другом. Руки должны быть вытянуты в стороны, предплечья вертикально подняты, а пальцы согнуты перпендикулярно ладони.

— Мы сновидели эти сны несколько лет, — сказала Лидия, — Эти сны — самые лучшие, потому что наше внимание в них — полное. В остальных наших снах наше внимание еще непрочное.

I commented that don Juan had never mentioned rolling to me. She said that only women could roll because they had wombs and energy came directly into their wombs; by rolling around they distributed that energy over the rest of their bodies. In order for a man to be energized he had to be on his back, with his knees bent so that the soles of his feet touched each other. His arms had to be extended laterally, with his forearms raised vertically, and the fingers clawed in an upright position.

«We have been dreaming those dreams for years,» Lidia said. «Those dreams are our best, because our attention is com-plete. In the other dreams that we have, our attention is still shaky.»

Ла Горда сказала, что удерживание образов сна является толтекским искусством. После нескольких лет практики каждая из них стала способна выполнять в любом сне по одному действию. Лидия могла ходить по чему угодно, Роза могла висеть на чем угодно, Хосефина могла скрыться за чем угодно, а она сама могла летать. Но они были только начинающими, ученицами в этом искусстве. Они овладели полным вниманием только для одного вида деятельности. Она добавила, что Хенаро был мастером сновидения и мог делать удивительные вещи. Он владел вниманием для любых действий, которые мы способны совершать в нашей повседневной жизни, и для него обе сферы внимания были равнозначны.

Я ощутил потребность задать свой обычный вопрос: мне хотелось знать процедуры, посредством которых они удерживают образы своих снов.

La Gorda said that holding the images of dreams was a Toltec art. After years of consuming practice each one of them was able to perform one act in any dream. Lidia could walk on anything, Rosa could dangle from anything, Josefina could hide behind anything and she herself could fly. But they were only beginners, apprentices of the art. They had complete attention for only one activity. She added that Genaro was the master of «dreaming» and could turn the tables around and have attention for as many activities as we have in our daily life, and that for him the two domains of attention had the same value.

I felt compelled to ask them my usual question: I had to know their procedures, how they held the images of their dreams.

— Ты знаешь это так же хорошо, как и мы, — сказала Ла Горда. — Я могу добавить только, что когда мы приходим в один и тот же сон снова и снова, мы начинаем ощущать линии мира. С их помощью мы и делаем то, что ты видел.

Дон Хуан говорил мне, что наше «первое кольцо силы» включается очень рано. И мы проживаем всю жизнь под впечатлением, что это все, что у нас есть. Наше «второе кольцо силы», внимание нагваля, остается скрытым для подавляющего большинства из нас и только в момент нашей смерти оно оказывается доступным каждому.

Существует, правда, доступный для всех путь к его достижению, но следуют ему только маги, — и это путь через «сновидение». Сновидение, в сущности, является преобразованием обычных снов в процесс, включающий волевой акт. Сновидящие, привлекая свое внимание нагваля и фиксируя его на темах и событиях своих обычных снов, преобразуют эти сны в сновидения.

«You know that as well as we do,» la Gorda said. «The only thing I can say is that after going to the same dream over and over, we began to feel the lines of the world. They helped us to do what you saw us doing.»

Don Juan had said that our «first ring of power» is en-gaged very early in our lives and that we live under the impression that that is all there is to us. Our «second ring of power,» the «attention of the nagual,» remains hidden for the immense majority of us, and only at the moment of our death is it revealed to us.

There is a pathway to reach it, how-ever, which is available to every one of us, but which only sorcerers take, and that pathway is through «dreaming.» «Dreaming» was in essence the transformation of ordinary dreams into affairs involving volition. Dreamers, by engaging their «attention of the nagual» and focusing it on the items and events of their ordinary dreams, change those dreams into «dreaming.»

 Дон Хуан говорил, что внимания нагваля не достичь никакими процедурами. Он только дал мне указания.

Прежде всего надо было найти свои руки во сне. Затем упражнение по уделению внимания расширялось до поиска предметов и отыскания конкретных вещей, домов, улиц и тому подобного. Отсюда делался прыжок к сновидению о конкретных местах в конкретное время дня.

Заключительной стадией было фокусирование «внимания нагваля» исключительно на самом себе. Дон Хуан говорил, что этой заключительной стадии обычно предшествовал сон, который видели многие из нас в то или иное время и в котором человек смотрит на самого себя, спящего в постели.

К моменту появления такого сна внимание мага развивается до такой степени, что вместо того, чтобы проснуться, как делают многие из нас в этой ситуации, он разворачивается на своих каблуках и приступает к какой-либо деятельности, как если бы это происходило в обычной жизни. С этого момента появляется брешь, разграничение в до сих пор единой личности.

Результатом привлечения «внимания нагваля» и развития его до уровня и усложненности нашего обычного внимания к миру, в системе дона Хуана является «другое я», существо, подобное самому человеку, но созданное в сновидении.

Don Juan said that there were no procedures to arrive at the attention of the nagual. He only gave me pointers.

Finding my hands in my dreams was the first pointer; then the exercise of paying attention was elongated to finding objects, looking for specific features, such as buildings, streets and so on. From there the jump was to «dreaming» about specific places at specific times of the day.

The final stage was drawing the «attention of the nagual» to focus on the total self. Don Juan said that that final stage was usually ushered in by a dream that many of us have had at one time or another, in which one is looking at oneself sleeping in bed.

By the time a sorcerer has had such a dream, his attention has been developed to such a degree that instead of waking himself up, as most of us would do in a similar situation, he turns on his heels and engages him-self in activity, as if he were acting in the world of everyday life. From that moment on there is a breakage, a division of sorts in the otherwise unified personality.

The result of en-gaging the «attention of the nagual» and developing it to the height and sophistication of our daily attention of the world was, in don Juan’s scheme, the other self, an identical being as oneself, but made in «dreaming.»

Дон Хуан говорил мне, что не существует определенных стандартов или точных шагов для обучения этому дублю. Точно так же, как не бывает определенных шагов для достижения нашего обычного осознания. Мы просто делаем это посредством практики. Он утверждал, что в процессе привлечения нашего «внимания нагваля» мы найдем эти шаги сами. Он убеждал меня практиковать сновидение, не позволяя своим страхам совать мне палки в колеса.

Он учил тому же и Ла Горду с сестричками. И очевидно, что-то в них было более восприимчивым к идее другого уровня внимания.

Don Juan had told me that there are no definite standard steps for teaching that double, as there are no definite steps for us to reach our daily awareness. We simply do it by practicing. He contended that in the act of engaging our «attention of the nagual,» we would find the steps. He urged me to practice «dreaming» without letting my fears make it into an en-cumbering production.

He had done the same with la Gorda and the little sisters, but obviously something in them had made them more receptive to the idea of another level of attention.

— Хенаро большую часть жизни был в теле сновидения, — сказала Ла Горда. — Ему это больше нравилось. Именно поэтому он мог делать самые невероятные вещи и пугал тебя до полусмерти. Хенаро мог входить и выходить через трещину между мирами, как ты и я можем входить и выходить через дверь.

Дон Хуан подробно рассказал мне о трещине между мирами. Я всегда считал, что он говорит метафорически о тонком различии между миром, который воспринимает обычный человек, и миром, воспринимаемым магом.

«Genaro was in his body of dreaming most of the time,» la Gorda said. «He liked it better. That’s why he could do the weirdest things and scare you half to death. Genaro could go in and out of the crack between the worlds like you and I can go in and out a door.»

Don Juan had also talked to me at great length about the crack between the worlds. I had always believed that he was talking in a metaphorical sense about a subtle division between the world that the average man perceives and the world that sorcerers perceive.

Ла Горда и сестрички показали мне, что трещина между мирами — это больше чем метафора. Скорей, это была способность менять уровни внимания. Одна часть меня великолепно понимала Ла Горду, тогда как другая была еще более испуганной, чем прежде.

— Ты спрашиваешь, куда ушли Нагваль и Хенаро, — сказала Ла Горда. — Соледад очень тупая, она сказала тебе, что они покинули этот мир; Лидия сказала, что они ушли в другую местность, а бестолковые Хенарос напугали тебя. Истина заключается в том, что Нагваль и Хенаро прошли через эту трещину.

La Gorda and the little sisters had shown me that the crack between the worlds was more than a metaphor. It was rather the capacity to change levels of attention. One part of me understood la Gorda perfectly, while another part of me was more frightened than ever.

«You have been asking where the Nagual and Genaro went,» la Gorda said. «Soledad was very blunt and told you that they went to the other world; Lidia told you they left this area; the Genaros were stupid and scared you. The truth is that the Nagual and Genaro went through that crack.»

По какой-то причине, не поддающейся определению, ее утверждения погрузили меня в глубокий хаос. Я все время ощущал, что они ушли в хорошее место. Я знал, что они не «ушли» в обычном смысле, но держал это утверждение в области метафоры. Хотя я даже сообщил об этом своим близким и друзьям, думаю, что сам я никогда в действительности не верил в это. В глубине души я всегда оставался рациональным человеком. Но Ла Горда и сестрички обратили мои неопределенные метафоры в реальные возможности.

Ла Горда действительно транспортировала меня на полмили с помощью энергии своего сновидения.

For some reason, undefinable to me, her statements plunged me into profound chaos. I had felt all along that they had left for good. I knew that they had not left in an ordinary sense, but I had kept that feeling in the realm of a metaphor. Al-though I had even voiced it to close friends, I think I never really believed it myself. In the depths of me I had always been a rational man. But la Gorda and the little sisters had turned my obscure metaphors into real possibilities.

La Gorda had actually transported us half a mile with the energy of her «dreaming.»

Ла Горда поднялась и сказала, что я уже все понял, и что нам пора поесть. Она подала еду, которую только что приготовила. Мне не хотелось есть. После еды она встала и подошла ко мне.

— Я думаю, что тебе пора уезжать, — сказала она мне.

La Gorda stood up and said that I had understood every-thing, and that it was time for us to eat. She served us the food that she had cooked. I did not feel like eating. At the end of the meal she stood up and came to my side.

«I think it’s time for you to leave,» she said to me.

По-видимому, это послужило для сестричек сигналом. Они тоже встали.

— Если ты останешься с нами, с этого момента ты не сможешь больше покинуть нас, — продолжала Ла Горда.

— Нагваль однажды предоставил тебе свободу выбора, но ты выбрал остаться с ним. Он сказал мне, что если мы останемся в живых после последнего контакта с союзниками, то я должна накормить тебя, сделать так, чтобы ты хорошо себя чувствовал, а затем попрощаться с тобой. Я полагаю, что мне и сестричкам некуда идти, так что у нас нет выбора. Но ты — другое дело.

That seemed to be a cue for the little sisters. They also stood up.

«If you stay beyond this moment, you won’t be able to leave anymore,» la Gorda went on.

«The Nagual gave you freedom once, but you chose to stay with him. He told me that if we all survive the last contact with the allies I should feed all of you, make you feel good and then say good-bye to all of you. I figure that the little sisters and myself have no place to go, so there is no choice for us. But you are different.»

Сестрички окружили меня и попрощались со мной.

В этой ситуации была чудовищная ирония. Я был волен уехать, но ехать мне было некуда. У меня тоже не было выбора. Много лет назад дон Хуан дал мне шанс вернуться обратно, но я остался, потому что уже тогда мне некуда было уйти.

— Мы выбираем только однажды, — сказал он мне тогда. — Мы выбираем либо быть воинами, либо — обычными людьми. Другого выбора у нас нет. Не на этой земле.

The little sisters surrounded me and each said good-bye to me.

There was a monstrous irony in that situation. I was free to leave but I had no place to go. There was no choice for me, either. Years before don Juan gave me a chance to back out, I stayed because already then I had no place to go.

«We choose only once,» he had said then. «We choose either to be warriors or to be ordinary men. A second choice does not exist. Not on this earth.»

Искусство сновидения

  Глава 4. Хенарос — Второе кольцо силы — Глава 6. Второе внимание

Книги Кастанеды Перейти на форум Задать вопрос

Ваше имя (обязательно)

Ваш e-mail (обязательно)

Тема

Сообщение