Цитаты из «Путешествия в Икстлан»

 Мы вряд ли когда-либо осознаем, что мы можем выбросить все что угодно из нашей жизни, в любое время, в мгновение ока.  We hardly ever realize that we can cut anything out of our lives, anytime, in the blink of an eye.
 Не стоит беспокоиться о том, чтобы сделать фотографии или магнитную запись. Это все – излишества спокойной жизни. Стоит беспокоиться о духе, который всегда отдаляется.  One shouldn’t worry about taking pictures or making tape recordings. Those are superfluities of sedate lives. One should worry about the spirit, which is always receding.
Личную историю постоянно нужно обновлять, рассказывая родителям, родственникам и друзьям, все, что человек делает. С другой стороны, воину, у которого нет личной истории, не нужны объяснения, его действия никого не рассердят и не разочаруют. И прежде всего, никто не связывает его своими мыслями и ожиданиями.  Personal history must be constantly renewed by telling parents, relatives, and friends everything one does. On the other hand, for the warrior who has no personal history, no explanations are needed; nobody is angry or disillusioned with his acts. And above all, no one pins him down with their thoughts and their expectations.
Когда все не определено, мы остаемся алертными, мы постоянно в тонусе. Намного интереснее не знать, за каким кустом прячется кролик, чем вести себя так, как если бы мы все знали.  When nothing is for sure we remain alert, perennially on our toes. It is more exciting not to know which bush the rabbit is hiding behind than to behave as though we knew everything.
Пока человек чувствует, что он – самое важное в мире, он не может по-настоящему оценить мир, вокруг него. Он как зашоренная лошадь, все, что он видит – это он сам, исключая все остальное.
Смерть – наш вечный компаньон. Она всегда слева от нас, на расстоянии вытянутой руки позади нас.  Смерть – это единственный мудрый советчик, который есть у воина. Всякий раз, когда он чувствует, что все идет не так и он на грани уничтожения, он поворачивается к своей смерти и спрашивает, так ли это. Его смерть скажет ему, что он ошибается, что ничто по-настоящему не имеет значения, кроме ее прикосновения. Его смерть скажет ему, «Я ведь еще не коснулась тебя».
 As long as a man feels that he is the most important thing in the world, he cannot really appreciate the world around him. He is like a horse with blinders; all he sees is himself, apart from everything else.
Death is our eternal companion. It is always to our left, an arm’s length behind us. Death is the only wise adviser that a warrior has. Whenever he feels that everything is going wrong and he’s about to be annihilated, he can turn to his death and ask if that is so. His death will tell him that he is wrong, that nothing really matters outside its touch. His death will tell him, ‘I haven’t touched you yet.’
Всякий раз, когда воин решает что-то сделать, он должен идти до конца, но он должен принять ответственность за то, что он делает. Не важно, что он делает, для начала он должен знать, почему он это делает, и затем, он должен приступить к своему делу без сомнений или сожалений.  Whenever a warrior decides to do something, he must go all the way, but he must take responsibility for what he does. No matter what he does, he must know first why he is doing it, and then he must proceed with his actions without having doubts or remorse about them.
 В мире, где смерть – охотник, нет времени для сожалений или сомнений. Есть время только для решений. Не важно, что это за решения. Ничто не может быть более или менее серьезным, чем что-либо еще. В мире, где смерть – охотник,  нет маленьких или больших решений. Есть только решения, которые воин принимает перед лицом своей неизбежной смерти.  In a world where death is the hunter, there is no time for regrets or doubts. There is only time for decisions. It doesn’t matter what the decisions are. Nothing could be more or less serious than anything else. In a world where death is the hunter, there are no small or big decisions. There are only decisions that a warrior makes in the face of his inevitable death.
 Воин должен научиться быть доступным и недоступным на нужном повороте пути. Для воина бесполезно быть неосознанно доступным все время, также как для него бесполезно прятаться, когда все знают, что он прячется.  A warrior must learn to be available and unavailable at the precise turn of the road. It is useless for a warrior to be unwittingly available at all times, as it is useless for him to hide when everybody knows that he is hiding.
 Для воина быть недоступным значит, что он прикасается к миру вокруг него бережно. И главным образом, он сознательно избегает истощать себя и других. Он не использует и не выжимает людей до последней капли, особенно людей, которых он любит.  For a warrior, to be inaccessible means that he touches the world around him sparingly. And above all, he deliberately avoids exhausting himself and others. He doesn’t use and squeeze people until they have shriveled to nothing, especially the people he loves.
 Если человек беспокоится, он цепляется за все от отчаянья, и если он цепляется, он вынужден истощить себя или кого-либо или что-либо, за что он цепляется. Воин – охотник, с другой стороны, знает, что он заманит дичь в свои ловушки снова и снова, поэтому он не беспокоится. Беспокоиться, значит, становиться доступным, неосознанно доступным.  Once a man worries, he clings to anything out of desperation; and once he clings he is bound to get exhausted or to exhaust whomever or whatever he is clinging to. A warrior-hunter, on the other hand, knows he will lure game into his traps over and over again, so he doesn’t worry. To worry is to become accessible, unwittingly accessible.
 Воин-охотник тесно имеет дело со своим миром, и все же он недоступен для этого же самого мира. Он слегка касается его, остается столько, сколько ему нужно, и затем быстро уходит, не оставляя следов.  A warrior-hunter deals intimately with his world, and yet he is inaccessible to that same world. He taps it lightly, stays for as long as he needs to, and then swiftly moves away, leaving hardly a mark.
 Быть воином-охотником – это не просто ставить ловушки. Воин-охотник не ловит дичь, потому что он ставит свои ловушки, или потому что он знает распорядок своей жертвы, но потому, что у него самого нет распорядков. Это его преимущество. Он не как животные, за которыми он охотится,  фиксированными тяжелыми распорядками и предсказуемыми причудами, он свободен, текуч, непредсказуем.  To be a warrior-hunter is not just to trap game. A warrior-hunter does not catch game because he sets his traps, or because he knows the routines of his prey, but because he himself has no routines. This is his advantage. He is not at all like the animals he is after, fixed by heavy routines and predictable quirks; he is free, fluid, unpredictable.
 Для обычного человека мир странный, потому что если он не заставляет его скучать, он с ним не в ладах. Для воина мир странный, потому что он  изумительный, устрашающий, таинственный, непостижимый. Воин должен взять на себя ответственность за пребывание здесь, в этом удивительном мире, в это удивительное время.  For an average man, the world is weird because if he’s not bored with it, he’s at odds with it. For a warrior, the world is weird because it is stupendous, awesome, mysterious, unfathomable. A warrior must assume responsibility for being here, in this marvelous world, in this marvelous time.
 Воин должен научиться отдавать себе отчет в каждом действии, так как  он собирается быть здесь в этом мире только на короткое время, фактически, слишком короткое для того, чтобы засвидетельствовать все его чудеса.  A warrior must learn to make every act count, since he is going to be here in this world for only a short while, in fact, too short for witnessing all the marvels of it.
 Действия имеют силу. Особенно, когда воин, действуя, знает, что его действия  — его последняя битва. Странное всепоглощающее счастье присутствует в действиях, полных понимания того, что чтобы он ни делал, может быть его последним поступком на земле.  Acts have power. Especially when the warrior acting knows that those acts are his last battle. There is a strange consuming happiness in acting with the full knowledge that whatever he is doing may very well be his last act on earth.
 Воин должен фокусировать свое внимание на связи между ним и его смертью. Без сожаления, грусти или беспокойства. Он должен фокусировать свое внимание на том факте, что у него нет времени и позволить своим действиям течь соответственно. Он должен позволить каждому своему действию быть его последней битвой на земле. Только при этих условиях, его действия будут обладать надлежащей силой. Иначе, он будет действовать как дурак столько, сколько он живет.  A warrior must focus his attention on the link between himself and his death. Without remorse or sadness or worrying, he must focus his attention on the fact that he does not have time and let his acts flow accordingly. He must let each of his acts be his last battle on earth. Only under those conditions will his acts have their rightful power. Otherwise they will be. for as long as he lives, the acts of a fool.
 Воин-охотник знает, что смерть ожидает его, и каждый поступок, который он совершает, может вполне оказаться его последней битвой на земле. Он называет это битвой, потому что это борьба. Большинство людей переходят от действия к действию без борьбы или мыслей. Воин-охотник, напротив, оценивает каждый поступок, и т.к. он близко знаком со своей смертью, он действует рассудительно, так, как будто бы любое действие было бы его последней битвой. Только дурак может не заметить, насколько воин-охотник превосходит окружающих. Воин-охотник с должным уважением относится к своей последней битве. И вполне естественно, что последний поступок должен быть самым лучшим. Это приятно. Это притупляет страх.  A warrior-hunter knows that his death is waiting, and the very act he is performing now may well be his last battle on earth. He calls it a battle because it is a struggle. Most people move from act to act without any struggle or thought. A warrior-hunter, on the contrary, assesses every act; and since he has an intimate knowledge of his death, he proceeds judiciously, as if every act were his last battle.
Only a fool would fail to notice the advantage a warrior-hunter has over his fellow men. A warrior-hunter gives his last battle its due respect. It’s only natural that his last act on earth should be the best of himself. It’s pleasurable that way. It dulls the edge of his fright.
 Воин — это безупречный охотник, который охотится на силу; он не опьянен и не безумен, и у него нет ни времени, ни расположенности к блефу, ни к тому, чтобы обманывать самого себя или чтобы совершать неверные действия. Ставки слишком высоки.  Ставками являются его упорядоченная жизнь, избавленная от излишеств, которую он так долго укреплял и совершенствовал. Он не собирается отбрасывать все это, совершая глупый просчет или принимая одно за другое.  A warrior is an immaculate hunter who hunts power; he’s not drunk, or crazed, and he has neither the time nor the disposition to bluff, or to lie to himself, or to make a wrong move. The stakes are too high for that. The stakes are his trimmed orderly life which he has taken so long to tighten and perfect. He is not going to throw that away by making some stupid miscalculation, by mistaking something for something else.
 Человек, любой человек заслуживает всего, что составляет человеческую судьбу – радость, боль, грусть и борьба. Природа его поступков не важна, пока он действует как воин.
Если его дух искажен, он просто должен исправить это – очистить его, сделать совершенным. Потому что в жизни нет никакой другой более стоящей задачи.  Не укреплять дух – значит стремиться смерти, это тоже самое, что ни к чему не стремиться, т.к. смерть собирается настичь нас несмотря ни на что. Стремится к совершенству духа воина – единственная задача, достойная нашего мужества при нашем непродолжительном существовании.
 A man, any man, deserves everything that is a man’s lot — joy, pain, sadness and struggle. The nature of his acts is unimportant as long as he acts as a warrior. If his spirit is distorted he should simply fix it — purge it, make it perfect — because there is no other task in our entire lives which is more worthwhile. Not to fix the spirit is to seek death, and that is the same as to seek nothing, since death is going to overtake us regardless of anything. To seek the perfection of the warrior’s spirit is the only task worthy of our temporariness, and our manhood.
 Самая сложная вещь в мире – принять настроение воина. Бесполезно грустить или жаловаться и оправдывать себя в этом, и верить, что кто-то всегда что-то делает с нами. Никто ничего ни с кем не делает, менее всего – с воином.  The hardest thing in the world is to assume the mood of a warrior. It is of no use to be sad and complain and feel justified in doing so, believing that someone is always doing something to us. Nobody is doing anything to anybody, much less to a warrior.
 Воин – это охотник. Он просчитывает все. Это контроль. Как только его расчеты закончены, он действует. Он отпускает все. Это непринужденность. Воин – это не лист, отданный на волю ветру. Никто не может надавить на него, никто не может заставить его делать вещи против него самого или против его воли. Воин настроен на выживание, и он выживает наилучшим образом.  A warrior is a hunter. He calculates everything. That’s control. Once his calculations are over, he acts. He lets go. That’s abandon. A warrior is not a leaf at the mercy of the wind. No one can push him; no one can make him do things against himself or against his better judgment. A warrior is tuned to survive, and he survives in the best of all possible fashions.
 Воин – только человек, незначительный человек. Он не может изменить намерений своей смерти. Но его безупречный дух, который обрел силу после колоссальных трудностей, может несомненно удержать свою смерть на мгновение. Мгновение, длящееся достаточно, чтобы позволить ему радоваться в последний раз, вспоминая свою силу. Можно сказать, что это дело, которое имеет смерть с тем, кто обладает безупречным духом.  A warrior is only a man, a humble man. He cannot change the designs of his death. But his impeccable spirit, which has stored power after stupendous hardships, can certainly hold his death for a moment, a moment long enough to let him rejoice for the last time in recalling his power. We may say that that is a gesture which death has with those who have an impeccable spirit.
 Неважно, как кто-то был воспитан. То что определяет то, как кто-то что-то делает – это личная сила. Человек – это лишь сумма его личной силы, и эта сумма определяет, как он живет и как умирает.  It doesn’t matter how one was brought up. What determines the way one does anything is personal power. A man is only the sum of his personal power, and that sum determines how he lives and how he dies.
 Личная сила – это чувство. Что-то вроде удачливости. Или кто-то может назвать это настроением. Личная сила – это нечто, что человек получает посредствам борьбы продолжительностью в жизнь.  Personal power is a feeling. Something like being lucky. Or one may call it a mood. Personal power is something that one acquires by means of a lifetime of struggle.
 Воин действует так, как если бы он знал, что он делает, когда в действительности он не знает ничего.  A warrior acts as if he knows what he is doing, when in effect he knows nothing.
 Воин не испытывает угрызений совести за все, что он сделал, потому что разделять чьи-то действия на подлые, мерзкие, или злые – означает придавать себе неоправданную важность. Дело в том, чему уделять значение. Мы либо делаем себя жалкими, либо мы делаем себя сильными. Объем работы одинаков.  A warrior doesn’t know remorse for anything he has done, because to isolate one’s acts as being mean, or ugly, or evil is to place an unwarranted importance on the self. The trick is in what one emphasizes. We either make ourselves miserable, or we make ourselves strong. The amount of work is the same.
 Люди говорят нам с момента нашего рождения, что мир такой-то и такой-то, все обстоит так-то и так-то. И естественно у нас нет выбора, кроме как принять мир такой, как нам рассказали люди.  People tell us from the time we are born that the world is such and such and so and so, and naturally we have no choice but to accept that the world is the way people have been telling us it is.
 Искусство воина в том, чтобы уравновесить ужас быть человеком и чудо быть человеком.  The art of a warrior is to balance the terror of being a man with the wonder of being a man.
 Комментарии  Commentary
К тому времени, когда я писал «Путешествие в Икстлан», вокруг меня воцарилась самая загадочная атмосфера. Дон Хуан Матус принял в отношении моего повседневного поведения определенные чрезвычайно прагматичные меры. Он очертил некоторые принципы деятельности и хотел, чтобы я неукоснительно следовал им. Он поставил передо мной три задачи, имеющие самое отдаленное отношение к моему миру обыденной жизни — или к какому-либо миру вообще. Он хотел, чтобы в обычной жизни я любыми доступными способами старался стирать свою личную историю. Затем он потребовал, чтобы я отбросил свои привычные действия, а в завершение сказал, что мне нужно расстаться с чувством собственной важности. By the time I was writing Journey to Ixtlan, a most mysterious mood was prevalent all around me. Don Juan Matus was applying some extremely pragmatic measures to my daily conduct. He had outlined some steps of action that he wanted me to follow rigorously. He had given me three tasks which had only the vaguest references to my world of everyday life, or to any other world. He wanted me to endeavor in my daily world to erase my personal history by any means conceivable. Then, he wanted me to stop my routines, and finally, he wanted me to dethrone my sense of self-importance.
 — Как мне добиться всего этого, дон Хуан? — спросил я его.- Не представляю, — ответил он. — Никто из нас не имеет никакого представления о том, как сделать это прагматично и эффективно. И все же, начиная действовать, мы делаем это, даже не понимая, что именно нам помогло.  ‘How am I going to accomplish all this, don Juan?’ I asked him.‘I have no idea,’ he responded. ‘None of us has any idea of how to do that pragmatically and effectively. Yet, if we start the work, we will accomplish it without ever knowing what came to aid us.
 — Сейчас ты столкнулся с тем же затруднением, с каким в свое время встретился я сам, — продолжал он. — Уверяю тебя, что это затруднение вызвано полным отсутствием в нашей жизни представления о том, что заставляет нас меняться. Когда учитель поставил передо мной эту задачу, мне потребовалось для ее решения только одно: понимание того, что это можно сделать. Как только я понял это, у меня все получилось — сам не знаю, как именно. Я бы посоветовал тебе поступить точно так же.  The difficulty that you encounter is the same difficulty that I encountered myself,’ he went on. ‘I assure you that our difficulty is born out of the total absence in our lives of the idea that would spur us to change. At the time that my teacher gave me this task, all I needed in order to make it work was the idea that it could be done. Once I had the idea, I accomplished it, without knowing how. I recommend that you do the same.’
 Я принялся высказывать самые надуманные жалобы, ссылаясь на то, что занимаюсь изучением общественных наук и привык к обоснованным практическим указаниям, которые опираются на практические методы, а не на нечто туманное и основанное на магических приемах.  I went into the most contorted complaints, alluding to the fact that I was a social scientist, accustomed to practical directions that had substance to them, not to something vague which was dependent on magical solutions rather than practical means.

 — Говори, что хочешь, — смеясь, ответил дон Хуан, — а когда твой поток жалоб иссякнет, забудь о сомнениях и делай то, о чем я тебя попросил.

Дон Хуан был прав. Все, что было необходимо мне — вернее, все, что было неявно необходимо какой-то загадочной части меня, — уловить саму идею. Тому «я», которого я знал всю свою жизнь, было нужно нечто намного большее, чем просто идея: ему требовалась подготовка, понукания и руководство. Однако успехи настолько заинтриговали меня, что выполнение задачи стирания привычных действий, потери чувства собственной важности и отказа от личной истории превратились в подлинное удовольствие.

 ‘Say whatever you want,’ don Juan responded, laughing. ‘Once you’re through complaining, forget about your qualms and do what I have asked you to do.’

Don Juan was right. All that I needed, or rather, all that a mysterious part of me which was not overt needed, was the idea. The ‘me’ that I had known through all my life needed infinitely more than the idea. It needed coaching, spurring, direction. I became so intrigued by my success that the tasks of erasing my routines, losing my self-importance and dropping my personal history became a sheer delight.

 — Ты стоишь прямо перед путем воинов, — походя сказал дон Хуан, поясняя мне эти таинственные успехи.

Он медленно и методично направлял мою осознанность ко все более сильной сосредоточенности на абстрактном уточнении той концепции воина, которую называл путем воинов. Он объяснил, что путь воинов представляет собой совокупность идей, утвержденных шаманами Древней Мексики. Они выстроили эту структуру благодаря своей способности видеть энергию так, как она течет во Вселенной. Таким образом, путь воинов представлял собой наиболее гармоничное сочетание энергетических фактов — несократимых истин, определяемых исключительно направлением течения энергии во Вселенной. Дон Хуан категорически заявлял, что в пути воинов нет ничего такого, что можно было бы оспорить или изменить. Он являлся единственной в своем роде совершенной структурой, и любой, кто следовал по этому пути, овладевал энергетическими фактами, не допускающими ни возражений, ни рассуждений в отношении их действенности и значимости.

 ‘You are smack in front of the warriors’ way,’ don Juan said by way of explanation for my mysterious success.

Slowly and methodically, he had guided my awareness to focus more and more intensely on an abstract elaboration of the concept of the warrior that he called the warriors’ way, the warriors’ path. He explained that the warriors’ way was a structure of ideas established by the shamans of ancient Mexico. Those shamans had derived their construct by means of their ability to see energy as it flows freely in the universe. Therefore, the warriors’ way was a most harmonious conglomerate of energetic facts, irreducible truths determined exclusively by the direction of the flow of energy in the universe. Don Juan categorically stated that there was nothing about the warriors’ way that could be argued, nothing that could be changed. It was in itself and by itself a perfect structure, and whoever followed it was corralled by energetic facts that admitted no argument, no speculation about their function and their value.

 Дон Хуан сказал, что шаманы древности назвали эту структуру путем воинов, так как она охватывала все яркие возможности, с которыми воин может столкнуться на пути знания. В своих поисках таких возможностей эти шаманы были чрезвычайно внимательными и методичными. По словам дона Хуана, они действительно были способны включить в свои абстрактные построения все, что в человеческих силах.  Don Juan said that those old shamans called it the warriors’ way because its structure encompassed all the living possibilities that a warrior might encounter on the path of knowledge. Those shamans were absolutely thorough and methodical in their search for such possibilities. According to don Juan, they were indeed capable of including in their abstract structure everything that is humanly possible.
 Дон Хуан сравнил путь воинов с величественным сооружением, любой элемент которого является опорным; единственная функция каждого элемента заключается в том, чтобы поддержать душу воина в его роли инициированного шамана и сделать его движения легкими и исполненными значения. Он недвусмысленно заявил, что путь воинов был жизненно важным построением, без которого новообращенные шаманы затерялись бы в беспредельности Вселенной.  Don Juan compared the warriors’ way to an edifice, with each of the elements of this edifice being a propping device whose only function was to sustain the psyche of the warrior in his role of shaman initiate, in order to make his movements easy and meaningful. He stated unequivocally that the warriors’ way was the essential construct without which shaman initiates would be shipwrecked in the immensity of the universe.
 Дон Хуан назвал путь воинов венцом славы шаманов Древней Мексики. Он считал его их важнейшим вкладом, самой сутью их трезвости.- Неужели путь воинов так невероятно важен, дон Хуан? — однажды спросил его я.  Don Juan called the warriors’ way the crowning glory of the shamans of ancient Mexico. He viewed it as their most important contribution, the essence of their sobriety.‘Is the warriors’ way that overwhelmingly important, don Juan?’ I asked him once.
 — «Невероятно важен» — это просто слова. Путь воинов — это все. Это воплощение умственного и физического здоровья. Я не могу объяснить этого иначе. То, что шаманы Древней Мексики создали такое построение, означает для меня, что они находились на вершине своего могущества, на пике счастья, в высшей точке радости. ‘Overwhelmingly important’ is a euphemism. The warriors’ way is everything. It is the epitome of mental and physical health. I cannot explain it in any other way. For the shamans of ancient Mexico to have created such a structure means to me that they were at the height of their power, the peak of their happiness, the apex of their joy.’
 На том уровне прагматического согласия или отрицания, на который, как мне казалось, я опустился в то время, точное и беспристрастное приятие пути воина было для меня совершенно невозможным. Чем больше дон Хуан рассказывал о пути воинов, тем сильнее становилось мое ощущение того, что в действительности он просто пытается окончательно вывести меня из равновесия.  On the level of pragmatic acceptance or rejection in which I thought I was submerged at the time, to embrace the warriors’ path thoroughly and unbiasedly was nothing short of an impossibility for me. The more don Juan explained the warriors’ path, the more intense the sensation I had that he was indeed plotting to overthrow all my balance.
 Таким образом, руководство дона Хуана было скрытым. Оно проявлялось в колоссальной ясности, однако, хотя я сам того не осознавал, изречениями из «Путешествия в Икстлан» дон Хуан стремительно подталкивал меня вперед, разгонял до огромной скорости, стоял у меня над душой. Время от времени я считал, что либо уже оказался на грани настоящего согласия с существованием иной системы познания, либо был настолько равнодушен к происходящему, что не заботился о том, каким именно образом это происходит.  Don Juan’s guidance was, therefore, covert. It manifested itself with stupendous clarity, however, in the quotations drawn from Journey to Ixtlan. Don Juan had advanced on me in leaps and bounds at tremendous speed, without my being aware of it, and was suddenly breathing down my neck. I thought time and time again that I was either on the verge of accepting. In a bona fide manner, the existence of another cognitive system, or I was so thoroughly indifferent that I didn’t care whether it happened one way or the other.
 Разумеется, я в любой миг мог уйти от всего этого, но это было бы неразумно. То ли опека дона Хуана, то ли интенсивное применение концепции воина каким-то образом укрепили меня до такой степени, что я уже не испытывал прежнего страха. Я оказался в ловушке, но на самом деле это уже не имело никакого значения. Я понимал только то, что останусь рядом с доном Хуаном.  Of course, there was always the option of running away from all that, but it wasn’t tenable. Somehow, don Juan’s ministrations, or my heavy use of the concept of the warrior had hardened me to the point that I was no longer that afraid. I was caught, but really, it made no difference. All I knew was that I was there with don Juan for the duration.

Книги КастанедыКолесо времени — Цитаты из «Сказок о силе»